Охотники за курганами
Шрифт:
— Обслуга! — выдернув тряпку, заорал в проруб оконца Гуря, — воды подай! Подай воды! Холодной!
Кабан, давеча проткнувший дно у холодного ведра, с готовностью подхватил другие — полные ведра, рванул в предбанник, поддернул дощатую дверь — запор упал. Кабан влетел в баню, там калило страшно. Гуря, пораженный внезапным появлением солдата, мигом повернулся лицом в угол.
Сотня солдат, не менее, стояла вокруг бани, ждала смеха.
Полоччио, лежавший на прохладном бугорке, увидел вдруг, как над его персонной баней поднялась крыша. Бревна стен вздулись и тут же полетели в разные стороны. Раздался страшный удар.
На месте бани торчала каменка с уцелевшим котлом да два человека. Кабан, правда, охал, сквозь смех — его ударило в ребра улетавшим от удара сжатым паром ковшом. Оглушенный Гуря стоял голый, но укрывши ушатом голову — с испуга. Солдаты вперились в его промежность.
— Ну, насмотрелись? — рявкнул на окруживших баню солдат князь Артем. — Чего нет, того нет.
— Тьфу! — плюнул Левка Трифонов, — и про энто гутарят, что так они с Богом договор пишут?
Фогтов уже окутывал Гурю куском лошадиной попоны.
— Не пишут они с Богом договора, — проскрипел рядом с Левкой Баальник, не видал разве — режут! Договор — режут!
Артем Владимирыч, услышав при веселых обстоятельствах слова «режут договор», насупился, погрозил кулаком непонятно кому и пошел к своим повозкам.
Полоччио сквозь смех изругался черными словами, пока Гербергов серьезно объяснял ему, что команда «поддай воды» — у русских равнозначна команде «поддай пару», и темный солдат с лицом дикого зверя не виноват. Гуре бы одному в мыльню не ходить… Сам виноват…
Глава 26
За тысячу верст от табора князя Гарусова на Приобской пойме губернатору Соймонову в канун Ильина дня по ямской гоньбе пришла особливая почта.
Три пакета. Первый пакет губернатор узнал сразу — Императрица писала. Второй пакет был украшен по углам гербом графа Панина. Соймонов его отложил напоследок. А вот от кого третий пакет — едва узнал по почерку. Собственно, по одной букве — букву «А» князь Владимир Анастасиевич Гарусов писал всегда без перекладины и серьезно объяснял при том вопрошающим людям — почему. «Сие, — говорил князь Гарусов, — есть первейшее и древнейшее написание сей буквицы в нашем языке!»
Над ним смеялись как над чудаком. А однажды тайный советник Соймонов еще в молодости, в Петербурге, при царице Анне Иоанновне, будучи на ужине у Гарусовых в честь дня рождения его первенца — Артема, был подвыпившим князем приглашен в его кабинет. И в потайном месте шкапа для книг увидел книгу, всю исписанную четким неведомым шрифтом, не от руки, а как бы машиною. И везде буква «А» писалась без перекладины.
— Таковое написание обозначает не токмо первую буквицу русского азбуковника, — пояснил тогда, и отчего-то шепотом, Владимир Анастасиевич, — а она есть и древний божественный знак обращения к Богу. Видишь — острие знака обращено вверх, к небу?
Тут их криком вызвали дамы на первый танец, и на этом познания Соймонова в старорусской азбуке закончились.
Губернатор помыкался с письмом старого князя по кабинету, потом решительно налил себе водки и залпом выпил почти стакан. Зажевал выпитое соленой черемшой из маленького бочоночка. И хлебным ножом, случившимся на буфете, вскрыл письмо старика.
Владимир Анастасиевич на половине письма, по обычаю, делился сплетнями и петербургскими слухами. А основное выразил в нескольких строчках:
«Ежели, дражайший Федор Иванович, буде у тебя возможность разузнать о моем проказнике, то отпиши, как он? Не токмо я, княгиня Трубецкая, Лизонька, нареченная невестою моего Темушки, интересуется его здравием и временем возвращения из сибирских просторов.
Она ныне взята во фрейлины Двора Ея Императорского Величества, но больно сим наложением чести больна. Имеет дикую фантазею со следующим обозом прибыть в твои пределы. Ежели ея не удержим с ейным отцем, Сиятельным князем Трубецким, то имею честь просить приглядеть, дабы она не пустилась по следам своего милого, а моего сынка. Характерец Трубецких ты, друг мой, довольно знаешь. Жаль, женских теремов нынче для праведного заключения невест — не строят! Обнимаю, пропиши все. Прощевай!»
У губернатора Соймонова в голове от выпитой водки, письма старого друга да вполне вероятной и вполне русской выходки дочери из рода Трубецких забегали как бы тараканы. Он заглушил их беготню еще одной порцией водки с соленой черемшой и выбрал теперь для чтения письмо от первого министра, всесильного. графа Панина.
Письмо то было передано не через канцелярию министра, на что отметок не имелось, а вроде бы — личным способом. Вот этого губернатор Соймонов не любил. Помянувши ставшим подзабываться якутским матом всех просителей из столицы, Соймонов письмо вскрыл.
Граф Панин в начале своей писанины опять же перечислил слухи и сплетни, однако — из Европы. А затем, не сделав даже абзаца при написании строк, велел губернатору исполнить его приказ, не ставя о том в известность Императрицу, ибо граф Панин как бы тайно и лично получил от нее благоволение на сей приказ. Каковой гласил, что надо немедленно собрать военный отряд и заарестовать отряд под водительством ссыльного майора Гарусова около китайского города Кяхта. Особливо заарестовать всю головку того охального отряда, включая особливо князя Гарусова, да с ним иностранного ученого посланника Джузеппе Полоччио и весь ихний груз. А затем Гарусова и ученого посланника разместить в Иркутском отдельном арестантском остроге. Для последующего судилища и расправы. Груз же немедля и прямо от Кяхты следует везти под крепкой охраной того же воинского отряда по реке Амур до его устья, где и сдать тот груз в целости на английские корабли, кои того груза станут там, в устье Амура, дожидаться. О содержании груза и о наличии в целости всего поименно — забота не его, губернатора, а особинного человека, что идет вместе с отрядом Гарусова. Тот человек сам объявится военному командиру, о том заботы губернатору Соймонову не ведать.
А в конце письма имелась грозная приписка, что за выдачу губернатором Соймоновым сей тайны — петля.
Прочитавши сие послание, особливо грозную приписку, губернатор Соймонов с сомнением посмотрел на штоф с водкой. В нем осталось меньше половины.
— Сенька! — проорал губернатор, будто увидел медведя. — Иди сюды!
Сенька Губан, знавший все ревы своего благодетеля, подхватил на кухне с ледника большой штоф с водкой, мису соленых груздей и вареную курицу и появился со всем этим вооружением в кабинете губернатора.
Разлив водку на два стакана, Сенька спросил:
— Чего изволите, Федор Иванович?
— Изопьем, — ответствовал Федор Иванович.
А когда испили, неожиданно спросил:
— Сенька! Возможно ли, чтобы князь Гарусов, что отправился с моего благословения в путешествие по Сибири, был вором и изменником?
Сенька подумал, наморща лоб. Ответил твердо:
— Никогда!
— Тогда погуляй по двору, да от окна далеко не отходи, — приказал ему Соймонов, — еще потребен станешь.