Чтение онлайн

А скользить Алене было нежелательно — она ведь даже рукой не могла взмахнуть, чтобы на ногах удержаться. Обе руки были надежно упрятаны.

Рукавицы в Риге носили женщины уж совсем подлого звания, а всякая немка позажиточнее, кроме перчаток, имела на зиму меховую муфту на ленте через шею, а у иных муфты висели и на поясах. Алена оценила удобство муфты, куда можно было безбоязненно класть не только платочек, но и деньги, и сперва как бы для баловства засунула туда рябое каменное яичко. Муфта, подбитая хлопчатой ватой, была сама по себе не так уж и легка, яичко ей особой тяжести не прибавило — так там и прижилось. А зачем, для чего его с собой таскать — Алена и не задумалась. Нравилось ей пальчиками его гладкие бочки трогать, шевелить его на ходу да перекатывать. Вот и сейчас — шла да яичком забавлялась…

Потом с брусчатки свернули в переулок, где была просто утоптанная земля, и идти стало полегче. Потом и вовсе вошли в воротца малые, оказались во дворе величиной с ту комнатушку, что Алена снимала. Еле вшестером втиснулись.

— Разве сюда? — спросил фон Рекк.

— На Эльзу я больше полагаюсь, чем на фрау Матильду, — ответил ему высокий и полный молодой дворянин, который даже рядом с упитанным бароном казался внушительным. — Матильде даже издали нельзя показывать бутылку вина. А за две она продаст не то что родную дочь, но и родную мать.

— Неудачное сравнение, — заметил фон Рекк. — Как раз дочерей-то она и продала с немалой выгодой, как мать когда-то продала ее саму.

— Тише, господа мои, — и второй спутник барона, о котором Алена знала лишь, что зовут его Рейнгольдом, постучал в закрытое ставней окошко, причем постучал по-особому — сперва три раза, потом еще два.

— Фрау Хелене… — фон Рекк замялся. — Вы окажетесь сейчас в женском обществе, в обществе женщин, которых навещают мужчины… Ничего страшного, ничего опасного, прислуживать будут надежные люди, за дверью будет стоять Карл (слуга с фонарем кивнул ей ободряюще), вам придется только сесть в уголке и слушать, сидеть и слушать…

Дверь приоткрылась, на порог вышла пожилая женщина.

— Входите, барышня.

— Я на тебя надеюсь, Эльза, — сказал Рейнгольд. — Карл, отдай фонарь Якобу. Они уже там?

— Один приходил, сказал, что остальные — следом, девицам велел принарядиться, мне — никого другого не впускать. Едва его и поняли, — пожаловалась женщина. — Ушел — девицы много смеялись…

И вздрогнула тут Алена, услышав совсем рядом, в переулке, русскую речь!

— Да сюда же, сюда! — произнес молодой голос. — Тут у них и есть главный ход, а то, что с улицы, — то для видимости.

— Шею бы не сломить, — отвечал другой голос, тоже молодой и звонкий.

— Да тише ты, черт! Что тебе Франц Яковлевич толковал? Тут шуметь не изволь, тут этого не любят.

— Что они говорят? — взволнованно зашептал Алене в ухо фон Рекк.

— Что шуметь не надо, — перевела Алена.

— Эльза, возьми ее в дом. А мы пойдем, как приличные гости, что покидают приятное общество, не дожидаясь полуночи, чтобы не ссориться с женами, — сказал Рейнгольд. — Выходим, господа мои, выходим…

— Людей вдоль переулка расставить, и одного — непременно на углу, — вмешался третий голос.

— Не нравится мне тут, господа волонтеры, — объявился и четвертый.

— Тебя не спросили!

— Ступай, ступай, охраняй государеву радость!

Подивилась Алена — государевой радостью вступление государя в супружество именуется… Что же эти баламуты рассмеялись? Что их, дурных, развеселило?

Карл, входя в темные сенцы, и ее впихнул.

— Идем, прошу вас, — пригласила фрау Эльза и, высунувшись, подсказала фон Рекку с Рейнгольдом и молодым краснощеким дворянином: — Да прикрикните же на меня, господа мои, за то, что я вас не впустила и отправила искать удовольствий в другое место!

— Чертова шлюха! — сообразив, гаркнул Рейнгольд. — Мы разнесем твою хибару, а девок искупаем в реке!

— Мы посадим тебя на льдину и спустим вниз по течению вместе с твоими скверными девками! — добавил фон Рекк.

И все трое, вместе со слугой, вывалились из дворика в переулок.

Надо думать, там они еще некоторое время стояли, громко ворчали и грозили захлопнувшимся воротам кулаками, потому что удивительно знакомый молодой голос, поминавший только что Франца Лефорта, предложил господам проходить и не загораживать улицу.

Фрау Эльза прикрыла дверь.

В сенцы вышла со свечой молодая женщина, в узко стянутом платье и со спущенным с плеч белым воротником — вся грудь наружу.

Алена очень одобряла здешние нравы — жили основательно, одевались тепло, не суетились. За все месяцы, что она провела в Риге, ни разу не попадались ей на глаза девки-немки, одетые вольно, как в московской Немецкой слободе. Оказалось — водились и такие, да только прятались почему-то от добрых людей.

И тут лишь она сообразила, почему фон Рекк назвал, посмеиваясь, улицу в предместье Девичьей. Как в Москве зазорные девки селились на Неглинке, так и в Риге — на особой, всему городу известной под лукавым прозваньем, улочке. И неудивительно, что Алена раньше про то не прознала. В благопристойном городе про такие дела на всех углах не кричали. К тому же, именно в Ластадии ей почти не приходилось бывать, а тут-то и было самое место для обители зазорных девок — неподалеку разгружались обычно голландские суда, так чтоб морякам недалеко бегать было…

— Отведи барышню наверх, Лотхен, — велела фрау Эльза. — А Карлу поставь за дверью стул.

— Ты собрался подглядывать бесплатно, парень? — спросила Лотхен. — Так не пойдет!

— За всё уплачено, — отвечала вместо него фрау Эльза. При свете свечи видно было, что ей до старости еще далеко, и выпущенные на лоб кудерьки были не тусклыми, а веселыми, золотистыми, но что поразило Алену — немалая недохватка зубов во рту у хозяйки непотребного дома. Очевидно, приходилось ей, при ее ремесле, и в сражениях участвовать…

Алена соображала — и всё сходилось. Преогромное русское посольство расселили в той части Ластадии, где стояли частные дома, а не в крепости, и у надежных хозяев. К тем хозяевам фон Рекку и немецким дворянам хода почему-то не было. Он проведал, что молодые парни открыли для себя Девичью улицу, и счел, что тут — единственное место, где можно услышать их вольные разговоры.

Зачем это ему понадобилось — Алена и не задумалась. Ничего она не поняла в тех речах, что держали перед бароном аптекарь Давид Мартини Второй и знатный купец Данненштерн. Получив от мастера Ребуса яйцо в подарок, она опомнилась и столковалась на немалых деньгах — на двух десятках альбертовых талеров, имевших тут хождение. Ей сразу понравились большие серебряные монеты — похожие она видела у Петра Данилыча, выменивавшего их на медную мелочь, и звались они вовсе на русский лад — ефимки.

Деньги могли потребоваться в любой миг — ведь появился уже обещанный Троебровый, значит, и Алатырь-камень был где-то поблизости, а ну как за него всё же платить придется? На березовых-то угольках столько не заработаешь, а до весны, когда все целебные травы из земли вылезут и товаром станут, далековато. Да и дороговизна в Риге была немалая по случаю голода в Лифляндии.

Все поднялись по кривой витой лестнице, и Алену ввели в тесную комнатку, посреди которой был уставленный съестным стол, а на стульях сидели три пышные девицы. У одной на коленях было музыкальное орудие — то ли гудок, то ли домра, вот уж в этом Алена ровно ничего не смыслила. По округлости боков вроде казался гудок, однако смычка она нигде не увидела, а струны девица перебирала пальцами.