Я твоей оберечь не умелЖажды творчества, гордой свободы —Мир горел,Друг на друга вставали народы.Я стихи сочинялО тебе, но, живая,Так страдая,Как поэт никогда не страдал, —Ты, ограбленная,Молча радостного охраняла,Жизнью придавленная,Слабо так улыбалась и мало…Ну и вотМой черед.
Муза
С детских лет меня томила муза,Древняя обманщица Лилит:То на ней передник или блуза,То она со мной нагая спит.Стало сердце от ее объятийГрустным и по-блоковски пустым,Как хотелось мне не встать с кроватиПосле ночи с демоном моим.Может быть, во мне страдает инок:От природы я ведь так стыдлив —Ни порнографических картинокНе любил я, ни похабных книг.Я тебя сознательно принудилСоблазнять случайных жен и дев,Чтобы страстные живые людиЗлой ее рассеяли напев.Наконец и встретился с тобою:Зная, что реальность — Сатана,Ты, к ее прислушиваясь вою,Угадать сумела, кто она.И тебе так щедро захотелосьПолумертвого оздоровить,Чтобы мне свободным сердцем пелось,Но она решила отомстить.О, я знал, как страшно разрушаюЖизнь твою, прислушиваясь к ней,И какие беды накликаюНа судьбу заступницы моейМного лет прошло. Ее стихия —Больше не геенна; для меня:Видно, есть влияния такие,Что сильнее адского, огня.И отказываться мне не делоОт большого подвига стихов,Если и они, как это тело,От ее оторваны сосцов.Оба мы состарились. Но троеНас (и третья больше не Лилит),Отошло от нашей жизни злое,Бог тебя за то благословит.Муза может быть и другом рая:Данте, Пушкин, к вам, навстречу вам,Свет жены моей, благословляя,Я иду, как верующий в храм!
Буря мглою
Мчатся тучи… Пролетают годы,Пролетают и свистят в ушах.Снова то за ветром непогоды…Буря мглою… Снова мы впотьмах.И не домового ли хоронят?Ведьму ль замуж?.. В жалобе стихий,Как в метели, пушкинское тонет…Буря… Кони стали… Гоголь… Вий…Мчатся бесы… Бесы… Верховенский…Федька Каторжный… Топор. Петля.Кто-то где-то про Собор вселенский,Про Мессию… И поля, поля.Молодость, а страшно поневоле…Прокламации, нагайка, кнут…За мечтами о земле и волеНочь. Ужасен там и краток суд…Лучше спать тяжелым сном медведя,Спать и спать… Обломов, Домострой,И цыганка, и Протасов Федя,Добрый, ласковый… но труп живой.Мчатся бесы, искрами мелькая,Вьюга, кони дышат тяжело…Но Волконская и Трубецкая —И уже от сердца отлегло.И такое же, как те, в кибитке,Чудное лицо… Опять она:Сонечка на улице в накидке…Мармеладов… Страшная страна.Буря мглою… Стелется и свищет,И Хома над Гробом… Страшный час.Может быть, она и нас отыщет,Уничтожит каждого из нас.Панночка прелестная из гробаСмотрит… Буря мглою… Мелом круг…Поднимите веки мне!.. и в обаНа меня и палец… ах! И вдругБуря мглою небо застилает:Свет с Востока!.. Будет вам ужеСвет, когда рванет и запылаетРядом — на восточном рубеже.Буря мглою… Варвары под РимомПод ударом Лондон и Париж.Расставаясь с невосстановимым,Ты уже на Западе горишь.Ты горишь, как мы, как наше пламя,Потому что ты жива всегда.Буря мглою… но за облаками —Ты как неподвижная звезда.Нет, не с Запада и не с ВостокаЭти незакатные лучи,Этих глаз огромных поволока,Этот лоб над пламенем свечи.Маленькое пламя задувая,Буря мглою… Только над звездойТам, за вихрем, вечная, живая —Божья Мать и рядом ангел мой.
«Я ничего не променяю…»
Я ничего не променяюНа еле уловимый свет,В который город был одет.Я навсегда соединяюС Италией души моейВеличие могильных дней.Как будто наше отрешеньеОт сна, от хлеба, от всего —Душе давало очищеньеИ созерцанья торжество.Пусть не смолкает свист метелиТочащей трещины и щели,И пусть ворота на засовЗакрыты с девяти часов,Пусть даже ржавый лязг затвориВнизу, и волчий хрип мотора,И голос дворника. ОниПроходят по двору. В тениНеосвещенного фасадаПусть ужас очерком прикладаИ силуэтом башлыкаКоснулся твоего зрачка.Пусть пролетают дни за днямиВ чаду последней нищеты,Насквозь пронизанной лучамиНеизъяснимой чистоты.
«Мелкий ход часов моих земных…»
Мелкий ход часов моих земныхНежными руками передвинут.Без тебя в пространствах ледяныхНа кого же был бы я покинут?Если ты умрешь, пока я жив,Или от меня уйдешь к другому,То будет только перерыв,Быть уже не может по-иному.С жалостью единственной и там(Ты везде собою остаешься),Если голос я тебе подам,Неужели ты не отзовешься?
«Поля молчали за стеной…»
Поля молчали за стеной,И крылья трепеталиОгромной бабочки ночнойНа темном одеяле.Что предвещала мне она?Откуда прилетела?Звезда из моего окнаМне в сердце поглядела.Оно забилось от тоскиПо той, кто в отдаленном,В столичном: телефон, гудки…А в монастырском царстве сонномУ гостьи — белые кружкиНа черном и зеленом.
Исповедь слепого
Мне говорил один монах(Он был в миру поэтом):«Гомер в божественных стихахБыл целым университетомИ был он, как созвездья, прост,Но сам, увы, не видел звезд.И был еще один слепец —Великий был и он певец,Воспевший ангельские сонмы,Их светлый легион и темный,Но мне, конечно, не даноПобег Гомера и Мильтона.Сближает нас пока одно:Мучений слепоты корона.Я сам литературный тип,Не столь несчастный, как Эдип,Но кающийся так же страстноВ том, что не менее ужасно».«Но, падре, вы-то ведь святой», —Воскликнул я. «Увы, сын мой.Я грешен был от бессердечья.И кара моего увечьяЗаслуженна». — «Но если в райВы не войдете, кто ж тогда…»«Мой сын, быть может, невзначай,Когда измучусь совершенно,Как Савл, ослепший вдруг, и яВойду в огонь любви нетленной.Вот лучшие мои надежды:Так наконец душой прозреть,Чтоб смели Бога лицезретьМои немеркнущие вежды».
«Я слушал скрип и эхо за рекой…»
Я слушал скрип и эхо за рекой,Когда среди полуденных пейзажейПодпрыгивала в зелени сквознойТелега с громыхающей поклажей.Потом я слушал птичьи голосаИ, глядя на стремящуюся воду,На зыбкие, речные небеса,—В себе самом я чувствовал природу.И эхо замирающих колес,И дрожь, и ропот зелени кипящей,И гул воды, бегущей под откос,И тени, и лучи в нетемной чаще, —Над чем-то, что на самой глубинеПленительно проносится во мне;И верится, что мы в руке одной:И этот мир, который нас не знает,И все, что называется душой,Что эту землю жизнью заливает.
«Земля, исхоженная вширь и вглубь…»
Земля, исхоженная вширь и вглубь(В пространстве и во времени сегодня),Ты освежаешь бесконечных войнУроки и сказанья о походах.Как «Илиада» и «Война и мир»Нам близки… Агамемнон и Ростовы,Как наши современники, живут.Когда от берегов АрхипелагаНа горе Трое плыли корабли,Когда Наполеон и Пьер БезуховСмотрели хмуро, как горит Москва,Должно быть, многие молчали так же,Как мы сегодня. Человек всегдаОдин и тот же в боли, и тоске,И гордости, спасающей от страха.
«Ты в мире неуютном, как скитанье…»
Ты в мире неуютном, как скитанье,Запомни беспокойные леса,И нищих тягостные голоса,И гул войны, и бунта нарастанье.И если бы обманчивой коройЛавина времени себя сокрылаИ в тихий и расчетливый покойЛюдей усталых погрузила, —Ты, искушенный, оставайся прост,Ты помни о движенье непрестанном,И мудрости научишься у звезд,Горящих над неверным океаном.
«Истории дальние тени…»
О, как на склоне наших лет…
Истории дальние тениЯ вижу, но я вдохновленНе славой чужих поколений,Не видом мечей и знамен.Мне кажутся как бы роднымиНе те, кто боялся огня,И не победители — с нимиЧто общего есть у меня? —Но те, в ком последняя нежностьК земному тем стала сильней,Чем явственнее безнадежностьСлабеющей жизни своей.Холодно чувство сиротстваНа склоне растраченных дней —С тобою печального сходстваИщу я у ближних людей.