Чтение онлайн

Закончив про себя эту нехитрую мысль, Кэмпбелл пододвинулся к Симовичу и сказал, как мог, мягко:

– Готовы ли югославы умереть в борьбе за свободу?

– Вы ведь готовы умереть в борьбе за свободу Британии, господин посол?

– Бесспорно.

– Мы тоже. Только мертвым свобода не нужна, господин посол; свобода нужна живым.

Гитлер пригласил на ужин Розенберга, Кейтеля, Риббентропа и Бормана. Гостям подавали капустный салат, свиные отбивные, а фюреру вареную рыбу и картофель с оливковым маслом.

– Как салат? – спросил Гитлер.

– Очень хорош, – ответил Розенберг. – И, странно, салат приготовлен совсем по-славянски.

– Я ел русский салат, – усмехнулся Гитлер. – Это было за две недели до отъезда в Мюнхен. Я шел по засыпающим улицам Вены, и странное чувство высокой печали сопутствовало мне. – Гитлер откинулся на спинку стула и мельком взглянул на дорогой костюм Риббентропа, сшитый, кажется, у лондонского портного. – Я был голоден, – продолжал он, – гроши, которые удавалось заработать акварелями, не всегда давали возможность пообедать. Но я отложил из денег, которые были собраны на дорогу, несколько монет и решил устроить прощальный ужин. Я шел мимо ресторанов и кафе, выбирая то, которое окажется по карману. И вдруг увидел русскую вывеску. «Чем же прельщают венцев русские?» – подумал тогда я. Надо знать врага во всех его ипостасях. Разве кулинария – не одна из форм пропаганды?! Разве повар – в определенный момент – не подобен писаке из социал-демократического листка?! Разве его оружие – сковорода и кастрюля – не служит идее: «Моя пища вкуснее твоей, красивей и здоровей»?!

Гитлер сделал глоток из толстого керамического стакана – врачи прописали выпивать триста граммов мангового сока после обеда – и на какое-то мгновение задумался, тяжело нахмурившись.

– Я заказал салат, окрошку и гречневую кашу с гусем. Помню эти названия так хорошо, словно это было вчера. Помню вкус этой пищи – вкус сытости и лени! И я подумал тогда: «Эта громадная страна с ее богатствами, принадлежащая недочеловекам, бренькающим на балалайках, стоит – молча и угрюмо – на границах с государством германской расы. Если бы их необъятные земли обрабатывались немецким плугом и урожай собирался германским серпом, сколь сильны бы мы стали! Зачем больная мысль о колониях? – думал я. Зачем сражение с Англией?! Союз с Англией против России, союз с державой морей, которой нечего делить с будущей державой материка, с державой немцев! Ну хорошо, возразил я себе тогда, а если союз с Россией против Англии? Нет, ответил я, это нонсенс! О каком союзе может быть речь?! Если Россия станет могучей, она перейдет от молчания к диктату, от пропаганды борщом к пропаганде штыком! Нет и еще раз нет! Потомство проклянет Черчилля за то, что он так утонченно гадил идее германо-британского союза, пользуясь младенческим слабоумием древнего Чемберлена. Удар, который сокрушит Россию, сам по себе приведет в Лондоне к власти здравомыслящих политиков, которые низвергнут Черчилля вместе с прогнившей идеей продажного британского парламентаризма. Придет вождь, который скажет саксам: „Смотрите на континент – там наши братья! С ними – к победе над силами гуннов!“

Вернувшись к себе, Риббентроп набрал номер Гейдриха.

– Здравствуйте, Рейнхард. Наш любимый Адольф Алоизиевич все-таки склоняется к евразийской модели. У меня к вам просьба, ускорьте контакты с лидерами хорватских сепаратистов. Помните, что чем страшнее будет террор против сербов, тем униженнее будут просьбы оставшихся в живых о помощи. А наш фюрер любит униженные просьбы… Таким образом, вероятность желательного для судеб мира вторжения на Балканы возрастет.

Когда советский поверенный в делах Лебедев сообщил Молотову шифрованной телеграммой о том, что Симович обращается с просьбой заключить договор о дружбе и взаимной помощи, Молотов немедленно доложил об этом Сталину.

– Заигрались, а нам расхлебывай, – попыхивая трубкой, хмуро проговорил Иосиф Виссарионович. – Что дает разведка? Какие у них данные о ситуации на Балканах?

– Разведка сообщает, что армии Листа в Болгарии начали передислокацию к западным границам, – ответил Молотов. – В Венгрии происходит концентрация германских войск в районах, которые прилегают к стратегическим дорогам, ведущим на Белград, товарищ Сталин.

– Что же это – война?

– Может быть, демонстрация силы? Нажим на Симовича…

– А поточнее? Война или демонстрация силы? Нельзя ли поточнее? Если война, то, значит, нам предлагает дружбу покойник? Политический покойник? Значит, будущие историки посмеются над доверчивыми глупцами типа Молотова и Сталина, которые подписали договор о дружбе с политическим трупом? С другой стороны, народы Европы, попавшие под власть Гитлера, не смогут не оценить этого шага Советского Союза, только слепец не поймет такого шага Москвы. Или глупец. И еще… Видимо, нашу реакцию на предложение югославов ждут в Лондоне и Вашингтоне. Мне кажется, что в случае положительной реакции мы в их лице обретем потенциальных союзников, а это совсем не плохо – иметь добрые отношения со всеми странами, втянутыми в конфликт. Готовьте вопрос на Политбюро, будем обсуждать предложение Белграда. Если они готовы подписать договор, за нами дело не станет.

– Но риск войны с Гитлером неминуемо возрастет, товарищ Сталин.

– Риск? – переспросил Сталин, и быстрая улыбка тронула его сухие беловатые губы. – Риск – категория постоянная, Молотов. Он существует как объективная реальность каждую минуту. Думаю, что риск был бы куда большим, не ударь мы Гитлера договором с Югославией по носу: это будет чувствительный дипломатический удар. Мы достаточно терпимы к его дипломатическим ударам – он не очень-то с нами церемонится. Главное, что надо выяснить, – война или демонстрация силы?

Разворачивая свою деятельность, Макс исходил из той ситуации, которая сложилась в Югославии. Его пугали настроения белградской толпы: «Лучше война, чем пакт!», «Долой Гитлера и его прислужников!», «С Советским Союзом – на вечные времена!». Провоцируя по приказу германского руководства сепаратистские амбиции загребской верхушки, он искренне надеялся, что чем наглее шумливые наскоки бойких газетчиков на Коминтерн и Кремль, чем грубее позиция Мачека, тем довольнее будет Гитлер и тем меньше шансов, что он станет торопиться с военными действиями.

«Не дай бог, коммунисты полезут из щелей, – думал Макс. – Вот это будет плохо и несвоевременно, потому что однозначно приблизит дату вторжения».

Макс был убежден, что после отказа Черчилля от мирных предложений Гитлера, нападение Германии на СССР – вопрос времени. Но зачем торопить события?! Зачем в такой пик истории лезть на Балканы, в пороховую бочку Европы? Макс не мог понять, почему Сталин решил двинуться в Румынию, захватив Буковину и Бессарабию. «Неужели ради румынской нефти? Да у нас своей полно. Какого дьявола нам там нужно? Зачем нервировать фюрера?» Да, Макс давно жил в Германии и гораздо лучше разбирался в мотивах немецкого, чем советского руководства.

«Балканы для Гитлера всегда были поводом для серьезной озабоченности. Нашим же все мало. Не удовлетворившись приобретением Бессарабии, продолжают лезть и в Болгарию, и вот теперь в Югославию, – Макс с ужасом подумал, что будет, если Сталину вожжа под хвост попадет и он решит заключить договор о мире и помощи с правительством Симовича. – Вот это выйдет номер. Вот тут Гитлер может психануть».

Макс принял холодный душ. Затем оделся, выпил стакан апельсинового сока и спустился в пустой ресторан.

Здесь ему думалось хорошо. Достав из кармана коробок спичек, он выкладывал на белой скатерти различные фигуры.

«Венгрия и Румыния тяготеют теперь к Германии. Греция – к Великобритании. Многое зависит от позиции Турции, контролирующей вход в Черное море. Соглашение 19 октября 1939-го сделало ее союзницей „Антанты“. Наши фактически одобрили это соглашение, вызвав резкое неудовольствие в Берлине. Зачем сначала идти к Гитлеру в союзники, а потом дразнить его, как в зоопарке? Опасно. Советское руководство ведет очень рискованную игру».