Окончательная реальность
Шрифт:
В этот момент вверху полыхнуло. Сухой, невероятно сильный удар грома потряс зимнее небо. Ветер, казалось, затих, однако прелая листва на могиле зашевелилась. Сначала незаметно, будто поддуваемая снизу, потом все сильнее, словно захваченная невесть откуда пришедшим смерчем. Юлик попятился. Метавшиеся листья полетели в лицо писателю. Он рефлекторно закрылся руками и (Юлик мог бы поклясться в этом) услышал хохот. Отшатнувшись и сделав шаг назад, сквозь раскаты грома разобрал слова: «Что же ты наделал, халтурщик?! А ну, переделывай!». Отмахиваясь от листьев и бормоча оправдания, Юлик задрожал от страха.
Вдруг шум стих. В наступившей тишине раздался душераздирающий трескучий звук. «Это не гром», – успел подумать Юлик, и острый сернистый запах тут же жаркой волной обдал его с головы до ног. Отерев лицо, Юлик сделал очень осторожный шаг в сторону от могилы, потом повернулся и, не оборачиваясь, бросился прочь, подальше с кладбища, подальше от Берлина.
После пережитого о публикации не могло быть и речи. Вернувшись в Москву, Юлик сразу поехал в издательство и попросил вернуть рукопись.
– Мне необходимо ее переработать, – сказал он удивленному издателю, человеку, много повидавшему на своем веку.
Дома Юлик разложил бумаги на письменном столе и долго неотрывно смотрел в окно. Затем взял чистый лист и быстро написал на нем авторучкой с синими чернилами:
Еще мгновение подумал и приступил к работе.
На пресс-конференции, которые проводил каждую среду в МИДе шеф отдела печати Шмит, журналисты собирались загодя.
Шелленберг часто поручал Максу присутствовать на этих пресс-конференциях, чтобы поддерживать контакты с писаками, интересовавшими разведку. Всякий раз, когда помощник Шмита разворачивал карту, Макс впивался в нее тревожным взглядом. Огромное коричневое пятно Германии властвовало в Европе. Немецкое превосходство подчеркивалось махонькой жалостливо нарисованной Англией, а также далекой пустынной и бездорожной Россией, с одинокой точкой посредине – Москвой.
Шмит, не отрывая глаз от текста, подготовленного его сотрудниками, прочитал последние известия:
«Сражения против английского империализма идут по всему фронту. Недалек тот день, когда надменный Альбион будет выбит из всех своих колоний. В скором будущем Суэцкий канал – пуповина, связывающая Лондон с Индией, – окажется перерезанным, и Англия останется без сырья, без резервов, без продуктов питания. Вопрос падения островитян – вопрос решенный, все дело в сроках. Весна или лето текущего года будут означать начало европейского мира, конечно, после того как Лондон подпишет условия капитуляции, которые мы ему продиктуем».
Макс знал, что Шмит всегда озвучивает любимую теорию Риббентропа. Сейчас он начнет говорить, какой монолитной будет Европа после того, как фюрер заставит всех считаться с откровением ХХ века – с идеями национал-социализма, что после «общетеоретического пассажа» Шмит обрушится на Америку, что будет говорить о «силах империализма, которые действуют в угоду финансовому капиталу, пытаясь задушить великую европейскую цивилизацию». Все это Макс слышал много раз, и поэтому обрадовался, когда прозвучало что-то новенькое.
– Господин Шмит, – поднялся журналист из Лос-Анджелеса, – в центре Европы, помимо Швейцарии, осталась лишь одна страна, сохраняющая нейтралитет: я имею в виду Югославию. Предстоят ли переговоры на высшем уровне между Берлином и Белградом?
– Мне о факте таких переговоров ничего неизвестно, – ответил Шмит. – Наши отношения с Югославией строятся на взаимном уважении и полном доверии.
– Можно считать, что нейтралитет Югославии устраивает Берлин? – продолжал допытываться американец.
– Берлин устраивает нейтралитет Швеции и Швейцарии, – ответил Шмит, – мы никому не навязываем своей дружбы.
«Если бы так! – подумал Макс. – Фашисты ждут любого повода, чтобы подчинить Югославию. Как только это произойдет, весь фронт от Балтики до Черного моря окажется в руках Гитлера. Неужели наши лопухи не понимают, что после этого война с СССР неизбежна. Боже ты мой, о чем думает Молотов?»
Максу стало страшно. Он снова взглянул на ужасную карту и маленькую точку Москвы на белой пустыне России. Он представил, как расползается коричневое пятно по Балканам, наступая на горло славянской мечте. Сейчас, заставляя себя анализировать ситуацию и дискутируя с самим собой, он слышал только немой вопрос, обращенный не к себе, нет, обращенный к дому, к своим: «Ну что же вы там?! Дипломаты, делайте же хоть что-нибудь! Понимаете ли вы, что война вот-вот начнется?! Готовитесь ли вы к ней?! Или верите тишине на наших границах?!»
Начальник генерального штаба Вермахта Гальдер, будучи человеком педантичным, делал записи в дневнике каждый день. 19 марта 1941 года он вывел каллиграфическим почерком следующее:
«Совещание: Югославия присоединяется к Тройственному пакту.
1-й обер-квартирмейстер во Франции доложил о своем назначении на должность уполномоченного генерал-квартирмейстера при группе армий «Север», развернутой для операции «Барбаросса».
4-я танковая группа будет наступать вместе с пехотой. Необходимо увеличение количества сил по обе стороны шоссе, идущего на Шауляй».
Ставка фюрера. Отпечатано 15 экз.
«Совершенно секретно. Только для командования.
Цель мероприятий маскировки – скрыть от противника подготовку к операции «Барбаросса»…Чтобы выполнить поставленную задачу, необходимо на заключительном этапе, т. е. приблизительно до конца апреля, сохранять ту неопределенность информации о наших намерениях, которая существует в настоящее время. Представляется целесообразным отвлечь внимание противника на возможный конфликт с англичанами в Югославии и Греции. Для этой цели предлагается дестабилизировать ситуацию в сербо-хорватском королевстве…
Фельдмаршал Кейтель»
Цветкович надел очки, пробежал текст, напечатанный на немецком, итальянском, японском и сербском языках, быстро подписал все четыре экземпляра документа и, дожидаясь, пока Риббентроп, Чиано и адмирал Ошима так же молча, как и он, подписывают протокол о присоединении Югославии к Тройственному пакту, внимательно осмотрел большой зал.
Он вспомнил – со стремительной четкостью – весь этот март; встречу князя-регента с Гитлером, когда фюрер, глядя поверх голов югославских представителей, громко отчеканил: «Мы можем ждать еще две недели! Либо – либо! Если Югославия присоединится к пакту, война обойдет ее границы; если же Югославия решит остаться в стороне – я умою руки». Он вспомнил, как после этого разговора германские танки вошли в Болгарию и устремились к югославским границам. Цветкович вспомнил и то, как представитель Рузвельта полковник Донован, прибывший из Афин, грохотал в его кабинете: «Одумайтесь! Присоединение к Тройственному пакту запятнает вас позором! Мы не останемся равнодушными к этому шагу! Лучше война, чем позор сговора с Гитлером! Мы победим Гитлера – рано или поздно. Мощь Соединенных Штатов и британская воля к победе одержат верх над кровавым фанатиком! Как вы тогда сможете смотреть в глаза европейцам, господин премьер?!»