Чтение онлайн

– Тамариск – одно из главных священных деревьев древних шумеров. В заклинаниях из Шуруппака и некоторых других текстах тамариск представлен как Мировое дерево. Считается, что он порожден самим Аном, верховным богом, существовавшим еще до отделения Земли от Неба. В шумерской магии тамариск широко применялся для изгнания зла и очищения. Тамариск сопричастен трем мирам, трем категориям времени и трем богам. Ствол – бог Ан – мир верхний, источник времени и законов мироздания. Крона – бог Энлиль – мир средний, обитаемый, ответственный за настоящее и будущее. Корень – бог Энки – мир нижний, подземный, погруженный в прошлое.

– Ну и зачем ты мне все это рассказываешь? – Абрам казался удивленным.

– Взгляни, многие из этих стволов, если не большинство, выглядят так, будто давным-давно отжили свой век, будто изъедены изнутри то ли паразитами, то ли какими-то чрезвычайно тяжелыми многолетними переживаниями.

– К чему ты клонишь?

– Не знаю. Я обеспокоен. Мне кажется, отцовская рукопись может иметь для нашей жизни пока скрытое, но решающее значение.

Абрам пожал плечами.

– Прекрати, ты стал слишком впечатлителен от своего концептуализма. Взгляни вокруг, думаю, здесь будет весело.

– Ребята, как я рад вас видеть! – услышали близнецы радостный возглас.

Дядя Андрей Лучников, известный готский прозаик и журналист, бодрым шагом шел навстречу.

Абрам фыркнул.

– Ты чего? – удивился Адам.

– Терпеть его не могу – Боббера подпевала.

– Привет, Абрам, – Лучников по-готски троекратно обнял одного из близнецов, повернулся к другому. – Боже ты мой! Адам Вильгельмович, собственной персоной! Уж и не чаяли увидеть на немецкой земле. Молодчина! – Лучников прижался выбритой, приятно пахнущей щекой к Адаму, похлопал по лопаткам.

Андрей Лучников, старый отцовский товарищ, выглядел превосходно. Культурный белый костюм, такого же цвета легкое пальто нараспашку, вольно расстегнутая черная рубашка, шляпа а-ля Дик Трейси. Все предметы туалета высочайшего качества. Импортных, японских или российских, марок. На ногах нормальные штиблеты, без позолоченных шпор, пшеничные усы аккуратно подстрижены, усыпанных стразами наград на широких лацканах пиджака не видно, чуб из-под шляпы не торчит – а тем не менее видно: гот, и не из последних. Как это, отчего? Почему сразу бросается в глаза? Православный ли крест на распахнутой груди или необыкновенный белоснежный наряд, который никогда себе не позволит привыкший к темным краскам бюрократического стиля рядовой европеец. Или взгляд? Прямой, ясный с пробегающей смешинкой, словно говорящий: «Я все могу, лучше посторонись…»

Лучников перебрался в Берлин вслед за Боббером. На Дону уже во всю шла гражданская война, и цивилизованным людям, ориентированным на европейские, готские ценности, приходилось трудно. Донцы враждовали с кубанцами. И те и другие отказывались называть себя готами. Царил бандитизм, почти каждый день происходили теракты. Мягкотелый Алларих Сергеевич справиться с выпущенным из бутылки джинном не мог. Отправившись в эмиграцию, он уступил место твердому Георгу Кузьмичу, и тот начал наводить порядок. Стало еще хуже.

– Смотрите-ка, судари, – Лучников вел близнецов по парку, – Эйбесфельд напоследок разгулялся. Заказал фуршет в черногорском стиле. Играют специально прибывшие музыкальные коллективы. Художники скоро начнут представлять свои работы. Ты тоже? – он обратился к Адаму.

– Нет, вряд ли, – Адам рассеянно поглядывал по сторонам.

Основные события приема проходили около ангара. Когда-то старый Эйбесфельд в этом ангаре готовил к полетам свои летательные аппараты: шары, дирижабли и монопланы. Теперь останки чудо-устройств были вытащены из кладовых и использовались в виде деталей праздничной инсталляции. Огромные окна ангара открыли в сторону заката и восхода. В глубине стоял, словно диковинный зверь, новейший двухместный самолет без опознавательных знаков. Пожилой косматый пилот в старомодной кожанке неспешно прогуливался вдоль фюзеляжа.

Столики почетных гостей расположились чуть ниже, около пруда. Сюда же стекались через парадные ворота художники. Кто-то приехал чуть пораньше и уже вооружился коктейлями, кто-то занимался своим прямым художественным делом.

Мужчина средних лет, закатав брюки, стоял в прохладной воде пруда. В руках у него была палка. Он мерно наносил ею удары по поверхности воды. Ударив семь раз, художник выходил на сушу, прогуливался, общаясь с коллегами или коллекционерами, затем возвращался в пруд и пробивал еще семь ударов.

Чуть выше, на пригорке, поросшем кудрявым леском, группа малоизвестных акционистов разворачивала транспарант: «Я ни на что не жалуюсь и мне все нравится, несмотря на то, что я здесь никогда не был и не знаю ничего об этих местах».

– А Кабаков приглашен? – спросил Абрам.

– Безусловно, – ответил Лучников, – он устраивает концептуальный фейерверк над прудом в честь покупателя усадьбы.

– И кто же покупатель?

– Пока неизвестно, – Лучников улыбнулся, – но говорят, – он схоронил улыбку в пшеничных усах, – говорят, Боббер.

Абрам стиснул зубы. Было видно, что раздражение захлестывает его.

– Мы пойдем, прогуляемся, выпьем что-нибудь.

– Да, конечно, ребята! Мне нужно как раз репортаж для «Зе Дойче Цайтунг» набросать.

Лучников красиво откинул белоснежную полу пальто, присел за столик и сделал как бы неопределенный подзывающий жест рукой. Тотчас же рядом с ним появился дюжий гот с густой бородой и, кажется, серьгой в ухе. Вид у него был опасный.

– Голубчик, дай мне рюмку водки и калькулятор, писать буду.

Журналист раскрыл принесенное устройство новейшей модели. Внимательно посмотрел на загрузочное приветствие, ловко пробежал пальцами по клавиатуре и начал:

«Андрей Лучников. Специально для „Зе Дойче Цайтунг“.

Гранд-тусовка в усадьбе «Эйбесфельд»!!! Кто приехал? Да черт их знает, всех не назовешь. Будем без всякого порядка выкликать разных из тех, что попадаются на глаза. Ну вот, какие-то более-менее известные чувихи во главе со Штефи Граф, экие походочки накрученные! Есть аристократы. Из Южного Прованса по призыву нашего гостеприимного Эйбесфельда прикатил издатель Пален, чей предок участвовал в удушении подушками императора Павла, видны также наследники Людвига Баварского, ныне прогремевшие как исполнители тирольских песен. А вот и художники. Из России прилетел первым классом Кабаков. Вообще из России прибыло немало известных гостей: организаторы не поскупились на транспортные расходы. Из Грузии явились кое-какие последыши краснопузых. Ну вот, например, целое семейство банкиров Енукидзе. Глядя на их отглаженные костюмчики, трудно вообразить этих приличных господ с маузерами или пулеметными лентами. Кто еще там мелькает во все более сгущающейся толпе? Широко известный издатель Бонпиани. Тут следует отметить характерную черту людей, склонных к литературе. Оказавшись в такой шикарной тусовке, они непроизвольно тянутся друг к другу. Вот и король итальянского романа Бонпиани вместе со своим любимцем Умберто (издавшим не один бестселлер) тут же сориентировались и подгребли к Палену с его двумя друзьями, мастерами остросюжетного детектива господами Гастингсом и Пуаро. Ба, а это кто? Неужели сам Глазунов? Вроде просто стоит с рюмочкой аквавита, стоит себе, улыбается, а люди тянутся к нему; возникают даже некоторые завихрения. Кто же еще? Трудно не заметить видного представителя ЛДПГ господина Арни Шварценеггера по кличке Терминатор. Хоть он и делает все усилия, чтобы уменьшить свою видность и показать свою как бы случайность, как бы полнейшую необязательность появления в этом странном сборище – не получается, при таких-то габаритах. Как и людей литературы, людей политики влечет друг к другу, и вот Арни присоединяется к кружку депутатов Рейхстага: всеми уважаемый почетный академик Боббер; восходящая звезда Рейхстага, председатель госкорпорации РоботПром юный Кальтенбруннер; известный депутат, в прошлом знаменитый футбольный защитник Беккенбауэр.

А что же наши художники? Они всё прибывают. Количество не запланированных организаторами акций нарастает. Вот человек прыгает через веревку, натянутую между колоннами усадьбы; вот другой забрался на дерево и настоящей пилой пилит сук, на котором сидит; вот третий разделся донага и улегся в гроб, установленный на небольшом возвышении при входе в дансинг. Публике нравится. Вместо того чтобы готовиться к торжественной церемонии открытия, народ начинает беззаботные, немного фривольные танцульки.