Оле!… Тореро!
Шрифт:
– Наша дружба? О чем ты говоришь?! Ты ненавидишь меня с тех пор, как я отбил у тебя Консепсьон!
– Ты говоришь глупости!
– Глупости? А разве не из-за нее ты не женился? Или ты хочешь меня убедить, что больше ее не любишь? Или будешь клясться, что тебе не хочется занять мое место, если я погибну?
Луис зашел слишком далеко. Все мои благие намерения куда-то исчезли, и, глядя ему прямо в глаза, я медленно произнес:
– Да, я не женился из-за Консепсьон. Да, я ее люблю и буду продолжать любить. Да, я хотел бы прожить остаток жизни с ней. Но, кажется, я никогда этого от тебя не скрывал?
И вдруг я понял, что говорю об умершей для меня женщине, потому что Консепсьон, ставшая преступницей, ничем не была похожа на ту, память о которой я хранил всю жизнь. Луис бешено набросился на меня, и я увидел совсем близко его обезумевшие глаза.
– Так ты признаешься, да? О, теперь я вижу всю твою игру! Ты надеешься, что бык сделает за тебя то, на что ты сам не можешь решиться! Избавит тебя от меня! Ты для этого приезжал в Альсиру? Ты - убийца, Эстебан, ты - убийца!
– Луис!
Мы оба обернулись к двери. Консепсьон с ужасом смотрела на нас. Очнувшись, Луис пробормотал:
– Ты была здесь?
– Да, и все слышала… Как тебе не стыдно, Луис, обвинять своего старого друга, почти брата, который всю жизнь жертвовал собой для тебя? Ты забыл, чем обязан Эстебану?
Он не выдержал и расплакался. Она бросилась к нему, но я на ходу ее остановил.
– Оставь его… Он может не простить, что ты увидела его в таком состоянии… Позволь мне остаться с ним наедине.
После некоторого колебания она подчинилась. Я проводил ее до двери. Уже в коридоре она прошептала;
– Что с ним?
– Страх!
Не знаю, ошибся ли я, но мне показалось, что в ее глазах сверкнул огонек триумфа. Мое сердце сжалось.
Когда я вернулся обратно, Луис сказал:
– Извини меня, Эстебан, за все эти глупости.
Я остановил его:
– Это не имеет никакого значения, Луис. Просто тебе нужно сейчас взять себя в руки.
Он покорно вздохнул:
– Да, ты прав. Ведь меня ждут тысячи людей. Они хотят видеть мой бой. Большинство из них мечтает посмотреть, как я убью быка, но, уверен, что многие ожидают и обратного…
– Ты с ума сошел!
– Перестань, Эстебан, как будто ты не знаешь.
К сожалению, он был прав.
– Дай мне куртку.
Он одел короткую курточку белого цвета, расшитую серебром, и его бледность на этом фоне делала его вовсе похожим на призрак. Вдруг он сказал:
– Быка, который убил здесь Манолете шестнадцать лет назад, звали Исленьо.
Растерявшись, я не знал, что сказать. Страх, делая свое черное дело, продолжал разрушать рассудок Луиса. Не стесняясь моего присутствия, он продолжал говорить, словно читал молитву:
– Того, который убил Хосемито в Талавера де ла Рена,- Байлаором, а Гранадино убил Игнасио Санчеса Мехиаса в Мансанересе-эль-Реале… Интересно, запомнят ли того, который убьет меня?
Я подошел к нему, схватил за плечи и с силой встряхнул:
– Ты что, сошел с ума, Луис? Разве можно так себя вести, когда до боя осталось меньше часа?
Он посмотрел на меня невидящим взглядом и вдруг замогильным голосом начал читать стихи, написанные Федерико Гарсиа Лоркой на смерть Игнасио Санчеса Мехиааса:
Un ataud con rueda es la cama. A las cinco de la tarde. Huesos у flautas suenas en su oido. A las cinco de la tarde. El toro ya mugia por frente. A las cinco de la tarde. El cyarto se irisaba de agonia. A las cinco de la tarde. [72]Я чувствовал, что схожу с ума.
– Ты можешь замолчать? Ты замолчишь, наконец?!
Казалось, он не слышал меня:
A lo lejos, ya viene la gangrena. A las cinco de la tarde. Trompa de lirio por las verdes ingles. A las cinco de la tarde. [73]72
73
Я заткнул уши, но все равно продолжал слышать этот надрывный стон стихов, которые все испанцы знают наизусть.
La heriadas quemaban como soles. A las cinco de la tarde. Y el gentio rompia les ventanas. A las cinco de la tarde. A las cinco de la tarde. [74]Его голос поднялся в высоком стоне, напоминая канте хондо андалузских певцов.
Ay, que terribles cinco de la tarde! Eran las cinco en todos los relojes! Eran las cinco en sombra de la tarde! [75]74
75
Внезапно стенания оборвались, и совершенно естественным гоном Луис сказал:
– Пора идти, Эстебан.
Я прошел путь от гостиницы до арены в каком-то тумане. Мне никак не удавалось вернуться к действительности. Луис долго, очень долго оставался в часовне, и я не решался к нему подойти, но наблюдал, чтобы никто, кроме тореро, туда не входил, исполняя роль сторожевого пса. Я не имел права скрывать своего смятения от Марвина и дона Амадео и рассказал им о невероятной сцене, в которой мне пришлось участвовать. Рибальта, думавший только о доходах, захныкал:
– Так он не сможет хорошо выступить?
Я бы с большим удовольствием плюнул ему в лицо.
– Возможно, он даже погибнет, дон Амадео!
Дон Фелипе заметил более прозаично:
– Итак, автор анонимок достиг своей цели: он полностью выбил дона Луиса из колеи…
Рибальта спросил:
– Каких анонимок?
– Это я объясню вам попозже… Дон Эстебан, но если вы считаете, что дон Луис не в состянии проводить бой, нельзя ли его отговорить?
– Я попытаюсь.
В этот момент из часовни вышел Луис. Он вежливо улыбнулся моим спутникам. На секунду мне показалось, что он овладел собой, но судороги, пробегавшие по его лицу, доказывали обратное.
– Луис, я считаю, что после этих двух страшных дней ты не сможешь показать все лучшее, на что ты способен.
– И что из того?
– Не лучше ли отказаться сейчас?
– Между осторожностью и трусостью существует граница, как между храбростью и безрассудством!
С трибун до нас докатилась волна шума, крика и смеха, и Луис, указав подбородком в ту сторону, с иронией сказал:
– Может ты пойдешь и объяснишь им? Уверен, что они оценят твои аргументы!
Затем он обратился к моим собеседникам: