Чтение онлайн

– Хорошо, Доротея, – сказал я, – в один из ближайших дней я стану респектабельным.

Ко всеобщему удивлению, Лулу встала на мою защиту. Это был единственный раз, когда она пошла против Доротеи.

– Оставь его в покое, милочка, – сказала она. – Серджиус и сейчас респектабельный. Если же он пойдет работать, станет олухом, как все.

На этом разговор о моей работе на несколько дней прекратился и меня оставили в покое – без поста.

Зато проблемы, стоявшие перед Лулу, обсуждались вовсю. Она обожала давать Доротее сводку того, как продвигается желание Германа Тепписа выдать ее замуж за Тедди Поупа, и это стало предметом шуточек в «Опохмелке». Лулу всякий раз принималась рассуждать, как она станет принимать друзей Тедди.

– Они же будут знать, кто я, – говорила она. – Я хочу сказать, откуда им будет известно, что я не травести?

– А ты не снимай грима, дорогуша, – с кривой усмешкой, пришепетывая, говорил пьяный О'Фэй.

– О Господи, – произносила Лулу, и «двор» разражался смехом.

– Действительно: «о Господи», – сказала в тот вечер Доротея. – Если ты не хочешь выходить замуж за Тедди, предприми что-то. С Германом Тепписом мне не потягаться.

– А почему бы тебе не выйти замуж за Серджиуса? – спросил Пелли, и я понял, что этот вопрос задан по наущению Доротеи.

– Потому что он меня не возьмет, – ответила Лулу и обнажила свои красивые зубы.

Подобные разговоры особенно раздражали Лулу. Последние дни она начала поговаривать о том, что нам следует пожениться, и, думаю, она никогда не находила меня более привлекательным, чем в тот момент, когда я отклонял ее предложение. Самая мысль о женитьбе погружала меня в депрессию. Я видел себя в роли мистера Майерса, этакого портового хлыща, до смерти боящегося жены и посвятившего себя приготовлению напитков для Лулу и ее гостей. Думаю, больше всего угнетало меня то, что я вынужден был думать о своем месте в жизни и о том, чего я хочу от будущего, а к этому я не был готов, отнюдь не был готов. Время от времени – в зависимости от настроения и результатов подсчета моих финансов – я думал, что надо стать кем-то – школьным тренером или психоаналитиком, а несколько раз смутно подумывал о работе в ФБР или – что гораздо легче – о том, чтобы стать ведущим в дискотеке и трепаться о том о сем, что так важно для многих, кто поздно ложится спать. И очень редко, без всякой амбиции, так же весело, как жалуются на печеночный приступ, я вспоминал, что хотел стать писателем, но настоятельного зова не чувствовал, как и при прочих моих попытках самоопределиться, – в эту сторону меня потянуло, возможно, потому, что мне хотелось найти приятную работу.

Но разговор о женитьбе умерщвлял во мне всю радость жизни. Мы с Лулу дошли до такого периода в наших отношениях, когда люди начинают чаще ссориться, и в ссорах появилась горечь. Временами я бывал уверен, что нам надо расстаться, и не без удовлетворения и грусти представлял себе, как снова стану свободен. Собственно, я считал, что мне легко будет бросить ее. Такая уверенность появляется, когда женщина хочет, чтобы ты на ней женился.

А в другие дни, должен признаться, я по ее милости чувствовал себя несчастным. Не успевала она выразить желание, чтобы я на ней женился, не успевал я ей отказать, как она принималась рассказывать про то, какими привлекательными находит других мужчин, особенно за те качества, которых не было у меня. Один был шустрый, другой – властный, третий – обходительный; она всегда считала, что качества того или иного человека передадутся ей, если она затеет с ним роман. В такие минуты, должен признать, я любил ее, так как искал в ней изъяны, и, обнаружив новый изъян, даже чувствовал ложное облегчение, словно верил, что это может принизить ее.

Все это, конечно, не срабатывало. Подготовка к новой картине, в которой должна была сниматься Лулу, шла вовсю, и она решила поехать на несколько дней в столицу, поприсутствовать на каких-то там совещаниях. Мы оба ждали разъезда. Она все время говорила, что ей надоел Дезер-д'Ор, а я думал о том, как будет славно посидеть одному в доме, почитать книжку, расслабиться и никого не видеть. На моем фотоаппарате и магнитофоне, наверное, наросло немало пыли. Мне надо было подумать, а в эти дни думал я медленно. Я ловил себя на том, что вспоминаю прелести одиночества, и мне приходило в голову сопоставить одиночество с не менее тяжелой штукой – любовью, так что под конец я стал желать, чтобы Лулу уехала в киностолицу и оставила меня в покое.

А когда она уехала, я не мог справиться с собой: книга, которую я читал, лишь усугубляла мое состояние – я не находил себе места, дни текли один за другим, а я ничего не делал. Я настолько привык сражаться с Лулу, что мог целое утро препираться сам с собой по поводу того, стоит ли пойти погулять. Во время ее отсутствия мы постоянно звонили друг другу. Я звонил ей, чтобы сказать, что люблю ее, а через полчаса она звонила мне, и мы говорили о том же. Так, подобно старым цыганам, крестившимся по сто раз на день, мы клялись друг другу в любви. На день раньше запланированного она примчалась в Дезер-д'Ор, и в ту ночь мы устроили королевский турнир.

– Я улетаю с тобой так далеко, – говорила она. – Серджиус, лучше не бывает.

Она говорила мне это много раз. К утру она сникла, и я тоже. Мы перестарались. А когда мы оделись, Лулу сказала, что чувствует, как от нее пахнет.

– От меня так воняет, лапочка.

– Я чувствую только твои духи.

– Да нет, у тебя отсутствует обоняние. Говорю тебе, я знаю, что это так. Подобные вещи случаются. У человека вдруг появляется жуткий запах, и это уже на всю жизнь.

– Где ты подбираешь этих вещуний?

– Я знаю человека, с которым такое случилось. Лапочка, мне надо принять ванну.

Она приняла ванну, вышла из нее, снова приняла ванну. Заставила меня пудрить ее, потом решила, что запах исходит от чего-то в доме.

– Ой, какой ужас! – воскликнула она.

Она несколько дней все время принимала ванны. Затем она решила, что у нее рак груди, и велела мне проверить, где опухоль. Я сказал ей – надо сходить к доктору. А она вместо этого отправилась к Доротее и вернулась, полная страхов по поводу совсем другого.

– К старости груди у меня обвиснут, – печально произнесла она. – И ничего тут не поделаешь. Обещаешь осторожно гладить их, лапочка? – И разрыдалась.

– В чем дело? – спросил я.

– Да ни в чем!

– Все-таки какая-то причина для слез должна же быть. – И я заставил ее рассказать.

Выяснилось, что Лулу всегда намеревалась сделать операцию, чтобы поднять груди, когда они начнут обвисать. А сегодня она видела груди Доротеи, которая сделала такую операцию.

– Они такие непривлекательные, – с несчастным видом произнесла Лулу. – Они квадратные.

– Ничего подобного.

– Да нет, правда. Она же мне показывала. Они квадратные. И мне показалось, что такими же они стали и у меня.

– Ну, пока еще… нет.

– Ничего ты не понимаешь. Ты просто животное.

По мере приближения начала съемок ее очередного фильма – а до этого оставалось всего две-три недели, – Лулу стала еще больше нервничать. В один прекрасный день она объявила, что намерена брать уроки мастерства.

– Я хочу начать с самого начала. Буду учиться, как ходить. Как дышать. Меня ведь никогда, Серджиус, по-настоящему не учили. Ты это знал?

– Да никогда ты не станешь заниматься, – раздраженно произнес я.

– Конечно, стану. И стану величайшей актрисой, которая когда-либо существовала на земле. Вот чего никто не понимает.

Я узнал потом, что отчасти все это объяснялось плохой рекламой, устроенной студией. Лулу показала мне свою фотографию, использованную для рекламы, и я почувствовал, как ей больно. Фотография ранила ее.