Чтение онлайн

— Хорошо здесь? — спросила Ольга.

Афоня промолчала. Она сосредоточенно смотрела в тенистую рощу кладбища и что-то обдумывала, прикусив нижнюю губу.

— Строго у нас,— вполголоса заговорила Афоня,— Встаем с зарей, потом в поле едем работать. Я жать научилась. Я люблю жать, только спина устает. Играть никак не дают. Наставница у меня, мать Васса, злая. А вот есть сестра Лидия Петровна—регентша, славная, добрая. Я у нее в хоре учусь петь. Голос у нее хороший. Она все время песни поет... Третьего дня мы купались против рощи, там избушка на берегу стоит. Вот... Она пела... Про девичью долю пела... Как это затянет своим голосом... прямо... Ах! Я ревела... И еще тут сестры были — монашки, тоже ревели. А регентша и говорит...

Афоня внезапно оборвала речь.

— Вон мать-казначея из церкви идет. Смотри. Давай спрячемся вот сюда...

Они забежали за куст можжевельника. Сквозь листву был виден монастырский двор. В репсовой рясе и клобуке важно шла высокая, толстая монахиня.

— Про матушку-казначею говорят, что она одиннадцать пудов весит...— прошептала Афоня, весело блеснув глазами.— Ей-богу, право... Не веришь? Верно говорю. Да, говорят, что у нее капиталу восемьдесят тысяч в мертвой банке лежит, а в городе будто дочь учится в гимназии, в очках ходит и одевается нарядно.

По двору прошел к реке седой священник. Его желтая засаленная ряса вздернулась на животе, широкополая соломенная шляпа была нахлобучена до глаз. Священник нес на плече длинное удилище. Афоня с улыбкой показала взглядом на попа.

— Отец Ксенофонт удить пошел. Про него сестры рассказывали, будто он за обедней по три бутылки причастия выпивает, матушка-казначея уж ругается:— много дару, говорит, божьего выходит.

— Я ведь к тете Степаниде пришла,— сказала Оля.

— Ее нету.

— А где она?

— В лесу, на постати.

— А мне сказали — на кирпичном.

— Врут, на постать сегодня уехала. Я видела. А смешная твоя Степанида. Никого не боится.

Внезапно, как из земли, выросла перед девочками высокая сухая монахиня с огромным носом. Она пронзительно взглянула на них и сердито сказала:

— Вы что это тут делаете, красавицы?.. Афанасья, тебя давно ищет мать Васса... Чья это? — спросила она.

— Это Оля... моя подружка...

— Никаких у тебя не должно быть подруг. Марш!

Афоня торопливо скользнула в сторону.

— А ты отправляйся домой, нечего тебе делать.

Оля, как побитая, пошла домой.

На обратном пути она встретила тетку Пелагею.

— Ты куда ходила? — спросила ее Пелагея, оглядывая с ног до головы.

— В монастырь.

На полном лице тетки скользнула усмешечка.

— Нарядная стала ходить. Ишь ты! Кто тебе это платье-то сшил?

— Дядя Сидор купил.

— Какой он тебе дядя?.. Ты не вздумай его еще тятей звать.

— А как? — спросила Оля.

— Никак.

— А ты, тетя, почему к нам не ходишь?

— А чего мне у вас делать, чего я у вас забыла? Так и матери своей передай, что больше нога моя не переступит порог ваш. С бесстыжими людьми я не знаюсь.

И Пелагея отошла от нее.

В праздничные дни Оля стала ходить в монастырскую церковь. Ей особенно нравилось слушать пение хора. Она знала, что в этом хоре пела Афоня и завидовала ей. Особенно, когда увидела подругу проходящей мимо нее в красивом черном куколе. Оле тоже хотелось стоять у иконостаса и петь. Она всегда старалась пробраться вперед, чтобы все видеть. Вот поп — отец Ксенофонт. Про него она знала, что он выпивает по две бутылки причастия, но в церкви он не такой, он в золотой ризе, смиренный, голос у него дрожащий, трогательный. Дьякон ревет, как бык, и страшно в это время косит свой рот. Вокруг нее стоят люди, торжественно настороженные, говорят шопотом, будто боятся кого-то разбудить... Все это было для нее ново и вызывало в ней непонятный страх и восторг.

Провожая дочь к обедне, Лукерья каждый раз подавала ей медный трешник или пятак и говорила:

— Купи свечку и поставь перед иконой Николая-чудотворца.

— Обязательно Николаю-чудотворцу? — с лукавой усмешкой спрашивал Сидор.

— Я его всех больше почитаю.

— Ну... А ты знаешь, что он буйный был.

Лукерья испуганно косилась на Сидора, а он все с той же плутоватой усмешкой продолжал:

— Дрался он здорово, бил всех и ругался не хуже нас.

После этого Оля, устанавливая свечку на закапанный воском подсвечник, со страхом глядела на икону Николая-чудотворца. Седой старик в каком-то странном голубом уборе, похожем на корчагу, строго смотрел на нее. И ей думалось, что вот он раскроет рот и выругается.

Раз, пробиваясь сквозь плотную массу молящихся, чтобы купить свечку, Оля нечаянно обронила деньги. Она опустилась на пол и стала искать медный пятак. Внизу было темно и тесно. Кто-то наступил ей на платье начищенным, похожим на бутылку, сапогом. Она потянула тихонько. Сапог переступил и освободил подол платья. Кто-то толкнул ее коленкой. Она проползла дальше и очутилась возле древней старухи. Та стояла на коленях, медленно крестилась и шептала впалыми губами:

— Боже, милостив буди мне грешной.

Старуха хотела сделать земной поклон, но нечаянно ткнулась в спину девочки и сердито зашептала:

— Чего тебе тут надо, чего ты тут ползаешь?

Оля продолжала искать пятак. Старуха схватила девочку за плечо и толкнула прочь от себя.

— Убирайся отсюда, ящерка. Стадо неуемное, везде вас черти носят.

Оля, обиженная, поднялась и вышла из церкви. Она так и не нашла свой пятак.

Увидев Афоню после обедни, Оля рассказала ей про деньги. Та посоветовала:

— А ты скажи дома, что свечку-то поставила, мол, и все. Кто-то догадается.

В другой раз Олю остановила мать Васса. Она осмотрела девочку с ног до головы.

— Ты чья, красавица?

Оля сказала.

— Афанасью пришла навестить?.. Нравится у нас в монастыре, хорошо?

Оля не знала, что отвечать ей. Она стояла и исподлобья испуганно смотрела на монахиню. А та, улыбаясь какой-то непонятной Оле улыбкой, ласково продолжала, положив ей тяжелую руку на плечо:

— Иди в келью, посмотри, как живет твоя подружка.

В келье матери Вассы Оле бросилась в глаза большая раскрашенная картина, висевшая над кроватью.

На картине была изображена молодая голубоглазая девушка, сидящая верхом на страшном драконе с лошадиной головой и с большими когтистыми лапами. Пасть дракона была раскрыта, в ней были видны острые, как гвозди, зубы и красный стреловидный язык. Из пасти и огромных ноздрей исходил огонь и густой дым, а его круглое уродливое тело с толстым хвостом, загнутым в кольцо, было покрыто рыбьей чешуей. На лице девушки был неописуемый испуг, волосы растрепаны, из обнаженной груди выползали две змеи с раскрытыми ртами. Два тщедушных чорта, разевая огненные рты, тащили ее в какую-то пропасть.