Чтение онлайн

Оля назубок знала эту молитву, но сейчас она со страхом посмотрела на черную тучную фигуру попа и робко начала:

— Отче наш... иже еси на небеси...

— Что ты там бунчишь под свой нос... Громче!..

Оля больше не могла выдержать и упала на парту, закрыв руками лицо.

А священник, сморщив нос, брезгливо посмотрел на нее, но ничего не сказал, а, расчесав пятерней густую черную бороду, продолжал урок:

— Шестая заповедь господня — не убий, не убивай, значит... М-да... Седьмая — не прелюбодействуй. Не прелюбы сотвори.

Черный взгляд попа снова остановился на Оле.

— Ермолаева! Ты вот приди домой и скажи матери своей, скажи, что я вам говорю... Расскажи ей заповедь господню — «Не прелюбы сотвори» и этому, с кем она живет...

Во время перемены Оля сидела в уголке, около раздевалки и плакала.

Учительница Екатерина Петровна подошла к ней.

— Ты о чем, Оля? — спросила она, положив ей руку на голову.

Оля еще сильнее заплакала.

— Ну, о чем ты?..— ласково спрашивала учительница. — Ну-ка, пойдем, расскажи мне.

Она взяла Олю за плечи и увела в пустой класс.

— Ну, рассказывай.

Оля с тихим рыданием рассказала. У Екатерины Петровны задрожала нижняя губа.

— А ты не плачь... Все это пройдет... Поговорят и перестанут. Ты любишь дядю Сидора?..

Оля утвердительно кивнула головой.

— Он хороший.

— Не плачь... Иди, играй...

Екатерина Петровна вышла. Она торопливо прошла по коридору в учительскую. Там сидел поп. Он просматривал классный журнал. Взглянув на учительницу, он озабоченно спросил:

— Что это с вами, Екатерина Петровна? Похоже, что сейчас плакали?

— Ничего,— сухо ответила Екатерина Петровна И, взяв со стола без надобности чьи-то тетрадки, вышла.

Оля так и не рассказала дома о том, что произошло с ней в школе. Таня-«форс» продолжала исподтишка посмеиваться над Ольгой, но ее никто не поддерживал, кроме сына Попки Голубка. Остальные любили Олю. Она никого не обижала в классе. Училась хорошо, учительница ставила ее в пример другим.

А Таня-«форс» вскоре сама оскандалилась перед всем классом. Раз она пришла в школу в очках и стала горделиво посматривать на девочек.

Учительница подозрительно посмотрела на нее и спросила:

— Зуйкова, ты почему в очках?

— Я не вижу, мне велели носить очки,— бойко ответила девочка.

— Кто велел?

— Мама.

— А у доктора была?

— Была...

— Это она для форсу. Фасон давит,— крикнул кто-то с задней парты.

Учительница написала на доске задачу и вызвала Зуйкову.

— Решай.

Девочка вышла к доске. Она долго смотрела на доску, ничего не говоря, потом приподняла на лоб очки и прочитала задачу. В классе пробежал сдержанный смех.

— А почему не в очках читаешь? — крикнул кто-то.

Учительница подошла к Зуйковой, спустила ей на нос очки и, показывая на цифры, сказала:

— Что тут написано, какая цифра?

— Семь.

— Вовсе четыре,— выкрикнуло несколько голосов.

— Сними очки, — приказала учительница, — дай их сюда,— Она сунула их в журнал и внушительно сказала: — Завтра позови в школу мать или отца. Садись.

В перемену один из мальчиков достал где-то проволоки, загнул из нее очки, нацепил их на нос и, запустив руки глубоко в карманы штанов, важно подбоченясь, прошелся мимо Зуйковой.

— Мне мама и папа велели носить очки,— проговорил он тонким голосом.

Таня Зуйкова после того присмирела и Олю оставила в покое.

Незаметно для Оли Ермолаевой пронеслось три года. Оля вытянулась, окрепла, ей шел уже тринадцатый год. За это время она крепко сдружилась с Сидором и полюбила его. Он был все тем же шутником, балагуром, заботливым отцом, как и раньше.

Лукерья поправилась, повеселела. Только в последнее лето она стала над чем-то задумываться, нередко была раздражительная, но чаще молчаливая.

— Ну, ты чего это, будто в рот воды набрала? — спрашивал ее Сидор.

Лукерья, смахнув слезу подолом фартука, уходила в кухню.

Раз вечером Сидор подошел к ней и заботливо спросил:

— Ты что это? Горе у тебя какое, что ли?

— Ладно, потом скажу,— сказала она.

Была осень теплая, сухая. Сидор с первым гудком встал с постели, торопливо оделся, похлебал перед уходом ядреный квас с размоченными сухарями. Лукерья завязала ему в красный платок небольшую краюшку хлеба, огурец.

— Я квашню, Сидор, завела, потом принесу тебе горяченького.

— Ладно...

В это время проснулась Оля.

— Что рано проснулась? Спи-ка давай,— сказал Сидор.

— Я сегодня приду к тебе на работу,— сказала Оля.

— Зачем?

— Обед принесу.

— Идет,— весело сказал Сидор.— Ну, так я пошел.

Следом за ним вышла Лукерья.

— Ты куда? Я захлопну ворота-то.

— Надо мне с тобой поговорить.

У ворот Лукерья взяла его за рукав и сказала, несколько замявшись:

— Уж не знаю, говорить ли, нет ли?

— Что такое? — тревожно спросил Сидор.

— Знаешь, — помолчав, сказала Лукерья. — Я... Я давно заметила, да все не говорила, думала, так, мол, это...

— Чего?

— А сегодня... и вправду почувствовала...— голос Лукерьи прервался.

— О чем это ты, ну?

Лукерья, утираясь концом полушалка, тихо проговорила:

— Сидор, батюшка, забеременела я.

— Так о чем ты ревешь-то? — сдерживая волнение, спросил он.— А может так чего-нибудь показалось?

— Ну, я, ведь, знаю про себя-то, не в первый раз.

Сидор улыбнулся.

— Так о чем ты ревешь-то?

— А как быть теперь?.. Ребеночек-то ведь незаконный будет. Живем-то мы с тобой как? Меня ведь не считают твоей женой — полюбовницей называют.

Сидор на минуту задумался. Потом тряхнул головой, выпрямился и, ласково посмотрев на Лукерью, решительно сказал:

— Вот что, Луша, я знаю тебя и ты знаешь меня, а оба мы с тобой знаем, как живем. На людские языки нечего внимание обращать... Вечером я приду с работы, и мы с тобой обсудим все по порядку. Ладно?.. Ну, брось, не думай ни о чем. Так я пошел... Ладно? — Он обнял ее и проговорил с волнением: — Мы с тобой ведь... Нас двое!..