Чтение онлайн

— Он кошель не наденет, тятенька,— сказала Ольга.

— Ясно! Он, поди, сыт, пьян и нос у него в табаке... Чтоб ему кол осиновый в хайло-то влез... А озлобился народ—осмелел. Голод-то, верно, не тетка... Так и надо нашего брата... Скорей опомнимся да за дело возьмемся.

Раз февральским утром Ольга вышла еще до рассвета из дома и пошла на базар к хлебным лабазам. Накануне разнесся слух, что с утра привезут хлеб. Февральские вьюги уже отшумели. Воздух был напоен влагой и теплом. Дороги начали чернеть — чувствовалась предвесенняя пора. Из темных глубин предутреннего неба падали снежинки. Было приятно ощущать их ласковое освежающее прикосновение.

У хлебного лабаза толпился народ. Над дверями в тусклом освещении лампочки висела вывеска «Хлебная торговля М. Е. Маклакова и КО».

Толпа сдержанно гудела. Шла легкая перебранка из-за очереди. В середине толпы звучал басовитый женский голос:

— Нужда заставит — ко всему приучит. У меня вот четверо ребят-то... Чем-то набить надо животы. А они что?.. Они ведь не соображают, есть ли, нет ли хлеб. Они одно свое: «Мама, дай хлеба...» Так я, бабы, возьму картошки, наварю, очищу, истолку, а муки-то горсточку подсыплю и замешу и испеку. За милую душу едят, только за ушами пищит.

В другой стороне слышалось:

— Пришел... Вчера явился... Я так и обомлела... Рваный! Обовшивел весь... Ой!.. Беда да и только. Ушел мужик— кровь с молоком, а пришел живого места нету — все болит. Раньше у него слезу не вышибешь, а теперь сидит, сидит и заплачет.

— О чем?..

— И сам не знает... Не говорит... Только крестиком-своим и любуется, как блаженненький. Крестиком наградили... А здоровье отняли... Куда я теперь с ним?.. Трое ребят и все мал-маломень. Ни одеть не во что, ни сшить не из чего и хлеба ни крошки, хоть шаром покати... Неужели и сегодня не привезут?

— Да скоро ли эта война, проклятая, кончится?

— Не знаю, бабы, не видать конца.

— Да, по-моему, взяли бы, плюнули в шары тому,, кому надо, и ушли бы... Пусть воюют, кому охота.

К лабазу подошел полицейский и остановился.

— А ты что тут истуканом-то вмостился,— крикнула женщина в пестрой шали.— Чего ухо-то наводишь?.. Айда-ка отсюда, проваливай в палевом, приходи в голубом.

— Не разоряйся тетка. Поосторожней,— сказал полицейский.

— Вот бы кого на войну-то надо,— крикнул чей-то; голос.— Небось, там бы иначе заговорил, а то прижали уши-то здесь.

— Там не с бабами воевать.

— Довольно галдеть,— крикнул полицейский,— Давайте-ка расходитесь.

— Если тебе надо, уходи.

— А мы не пойдем.

— Хлеба получим, уйдем.

— Экий начальник выискался.

— Фараон!

— Ну-ка, бабы, посторонись,— крикнули сзади.

Толпа обрадованно задвигалась: к лавке подъехал три воза с мукой.

— Давай во двор, со двора выгрузим,— распоряжался высокий человек в желтом бараньем казакине.

Распахнулись ворота. Толпа густой волной хлынула во двор. Кони стали; они топтались на одном месте, всхрапывали, стесненные народом. Кто-то кричал:

— Уходите со двора. Выгрузим муку — лавку откроем... До тех пор не будем выгружать, пока не освободите двор.

— Какой дикий народ эти бабы,— кричала женщина в салопе.

— Ты не дикая, а туда же лезешь...— огрызнулась на нее женщина в солдатской стежонке.— Небось, задичишь, когда в животе кишка кишке кукиш показывает. Мужиков на войну взяли, а нас голодом морят... Тебе ладно.

— У меня тоже сын в армии,— высокомерно сказала женщина в салопе.— Офицером служит, а я не лезу силой..

— Офицером! — передразнила женщина в солдатской стежонке. — Плевать нам на ваших офицеров.

Женщины ругались с возчиками, с полицией и нехотя? выходили со двора. Наконец, возы с мукой скрылись, во дворе, за ними захлопнулись ворота и загремел железный засов. Толпа скучилась у дверей лавки, обитых железом.

Сумерки растаяли, пришел день. По небу лениво ползли серые облака, роняя на землю редкие хлопья влажного снега. Просторная площадь была безлюдна. Только на-толчке у закопченного тесового здания обжорки толпилась кучка людей. Оттуда доносилась нестройная игра разбитой шарманки.

По площади проехал конный наряд полиции. Где-то в стороне была слышна команда:

— Левой!.. Левой!.. Левой!.. Правое плечо вперед!... Прямо!..

Показался взвод ополченцев. Они серой колонной двигались по площади. Мелькали новые лапти, белые онучи, нагольные овчинные полушубки, лохматые с ушами: шапки.

Толпа у хлебной лавки росла. Ольгу стиснули, кто-то все время подтыкал ее в бок. Она оглянулась. Возле нее стояла низенькая круглолицая женщина. Из-под черного полушалка выбились пряди жестких седых волос.

— Что это лавку-то не открывают?.. Пора ведь. Выгрузили, наверно, муку-то уж...— говорила она, смотря-пустыми глазами...— Двигайся туда, ближе к дверям.

— Куда я?.. Через головы, что ли, полезу?..— недовольно ответила Ольга.

В стороне послышался мужской голос:

— А возчики-то, говорят, уехали.

Толпа заволновалась.

— Кто видел?..

— Никто не видал.

— Сказывают, другими воротами уехали.

Ждали еще с полчаса. Лавка не открывалась. Откуда-то прилетела весть, что лавку не откроют. За ней пришла другая весть, что хлеб, который привезли, уже запродали.

— Кто купил?!

— Как это можно?..

— Голодающий народ оставлять без хлеба.

К толпе подъехали конные полицейские.

— Ну-ка, расходитесь, бабы,— крикнул сиплым голосом рыжеватый урядник. Он врезался в толпу, оттесняя людей от дверей лавки.— Расходись, расходись! Не будем сегодня продавать хлеб.

Толпа загудела:

— Не уйдем.

— Получим хлеба, тогда уйдем.

— Приказываю разойтись,— крикнул урядник, помахивая плеткой. Послышался дикий вопль. Кто-то выругался откровенной бранью. Ольгу сжали, закрутили в толпе. Рядом с ней топтался высокий старик с реденькой пожелтевшей бородой. Он испуганно смотрел в сторону полиции и полушопотом лепетал:

— О, господи!.. Задавят...

Толпа вдруг отхлынула. Старик упал и, как черепаха, пополз в сторону. В руках его была толстая железная трость, загнутая клюшкой. Женщина в солдатской стежонке выхватила трость из его рук и бросилась к уряднику, который направо и налево хлестал людей нагайкой. Она подбежала к нему сзади, размахнулась и ударила тростью по голове. Он упал на шею лошади, а женщина снова размахнулась, и второй удар сбил с головы урядника фуражку. Лошадь вздыбилась и, подминая под себя людей, умчалась. Конные полицейские с яростью врезались в толпу. Высокий парень подбежал к рыжебородому полицейскому, схватил его за руку и рванул книзу. Тот кулем свалился на бок. Кто-то ударил палкой по лошади, та помчалась и потащила за собой полицейского. Он барахтался, силясь освободить ногу из стремени, заметая шинелью за собой снег, лошадь круто завернула за угол. Полицейский ударился об угол пустого ларька, оторвался от седла, качнулся и сунулся под пустой стол ларька.