Чтение онлайн

Красногвардейцы молча выносили оружие, мешки на улицу, где попрежнему грохотало, трещало, рвалось, ломалось.

Над поселком взвились два клуба черного дыма: горели дома.

Степанида, испуганная, подавленная, стояла возле Ольги.

— Петля теперь мне... Скрыла, скажут товарищи-то... А я... я, видит бог, не скрывала. Просто упустила это из виду... Просто в башке моей догадки не хватило. Да не беда ли экая! Да не дура ли я, старая!.. Тьфу!.. Толку нет, так беда неловко на свете жить.

Она продолжала оправдываться и тогда, когда они вошли снова к Добрушину. Она плакала и причитала:

— Да пропади они пропадом, проклятые. Да я их и прежде ненавидела, как собак паршивых. Да я просто, товарищи, не подумала, ей богу, право! Ну, что-то привезли и только. Уж простите меня, христа ради, дуру бестолковую...

Ольга ни разу еще не видела такой свою тетку. Смешно и странно было видеть эту угловатую женщину плачущей. Добрушин улыбался, слушая причитания Степаниды. А она продолжала:

— Товарищ комиссар!.. Я не останусь здесь, если, неровен час, вы уйдете. Да они меня подлые, до смерти замучают. Я уж с вами... Ей богу... я на конях привыкла... Я что угодно согласна чертомелить, все сделаю, что прикажете.

— Ладно, там видно будет. Иди давай.

Степанида вышла, говоря на ходу:

— Экая досада, право.

Добрушин проводил Ольгу до ворот.

— Ну, иди... Ни о чем не думай, Оля... Ты молодец. Мы с тобой еще свидимся.

— Павел Лукояныч!.. Вы не думайте, тетка Степанида на самом деле не скрыла...

— Ну!.. Не будем об этом говорить. Разве я не вижу... Иди и ни о чем не думай.

К обеду орудийный гул смолк. В городе стало спокойней. Только на окраине города непрерывно трещали пулеметы, а к вечеру и они, удаляясь, стихли.

Стафей Ермилыч, вернувшись вечером, с радостью сообщил:

— Отогнали подлых. А близко были.

В эту ночь Ольга тоже не могла уснуть. Она чутко прислушивалась к каждому шороху. Часто выходила за ворота. Ночь была тихая, ясная, только временами где-то на далекой окраине раздавались одинокие, редкие выстрелы, да кое-где взлаивали собаки, или цокали конские копыта. Но в домах была тишина, не светились в окнах огни.

Прошел еще месяц, полный тревоги. Несколько раз подходил враг к селению, но всякий раз спешно уходил. Каждая наступающая ночь была теперь тревожной, и каждое утро было полно ожиданий неизвестного.

Но вот однажды совсем недалеко от дома Ермолаевых грохнуло орудие. Ольга в эту ночь спала у матери. Дом задрожал, в кухне лопнуло стекло в раме и со звоном вывалилось.

Другое орудие ахнуло подальше. Заговорили пулеметы. Лукерья торопливо крестилась и творила молитвы. В глазах Ольги дрожал испуг. Сердце глухо подсказало, что началось что-то решающее.

Она выглянула за ворота. Улица была пустынна. Вдали виднелось зарево пожара. Лениво поднимались густые черные клубы дыма. Горели дома в той стороне, где стоял дом Сазоновых. Не думая об опасности, Ольга побежала, держась ближе к строениям. Выбежала на пригорок, откуда, как на ладони, был виден завод и площадь близ него. Завод молчал. Трубы не дымили, окна смотрели черными провалами. По площади, поднимая пыль, прошел отряд красногвардейцев и скрылся за перевалом. Недалеко время от времени трещал пулемет. Ольга вывернулась из-за угла и замерла. Вблизи нее, спрятавшись за бугром, возились у пулемета два человека. Молодой — почти еще мальчик — красногвардеец торопливо доставал ленту патронов, а за ручку пулемета держалась женщина. Она была в коричневой куртке, опоясанной широким ремнем. У ремня висела кобура. Из-под фуражки выбились длинные волосы. Временами она оглядывалась назад. Увидев Ольгу, она резко крикнула:

— Ложись!

Пулемет загремел: тра-та-та.

Ольга упала в канаву и поползла по ней. Где-то невдалеке заработал другой пулемет, и над головой завизжали пули.

Сзади кто-кто крикнул:

— Отступай-ай!..

Ольга выглянула из канавы. Сзади вперебежку двигались красногвардейцы. Женщина у пулемета что-то сказала своему товарищу и пустила новую очередь. От тупого ствола пулемета курился дым. Потом она выхватила бомбу и швырнула ее в улицу. Столб черной земли поднялся вдали; выхватила другую и снова швырнула, затем торопливо взяла пулемет и покатила его за угол.

Ольга, не помня себя, выскочила из канавы.

— Хоронись!.. Что тут шляетесь!?. — грозно крикнула ей женщина и быстро пошла по улице.

Ольга сунулась в ворота. Калитка была заперта. Кулаками она начала бить в ворота. Но ей никто не открыл.

Тогда она забежала в нишу каменных ворот. Опустилась на землю и закрыла лицо руками. 

 — Ушли, золотко мое, наши?..

— Да, ушли, тятенька.

— Не горюй! Придут еще.

— Не знаю, тятенька.

— А я знаю, что придут. Думаешь, наше селение забрали, так этим и кончилось все?.. Не-ет. Народ не истребить...

К обеду на соборе ударил колокол. Ему отозвались колокола других церквей, и, сливаясь, звуки поплыли над селением густым тяжелым гулом.

— Как в ночь на пасху зазвонили, — сказал Стафей Ермилыч и тяжело вздохнул.— Радость! То ли не праздник? Эх!..

Ольга вышла на улицу. По дороге стройно проходил отряд солдат. Слышался нерусский говор.

«Чехи!» — подумала Ольга, пытливо рассматривая солдат.

Плечистый высокий солдат отделился от отряда и подошел к Ольге. Худое, изрезанное глубокими морщинами лицо его густо обросло черными иглами волос.

— Пить...— проговорил он.

Ольга вынесла ему большой ковш холодной воды. Солдат с жадностью припал к воде, смотря в ковш. Его большой кадык перекатывался, в горле булькало. Подавая порожний ковш и отпыхиваясь, солдат сказал:

— Благодару... Болшевиков много?

— Не знаю.

Прищурив глаза, солдат спросил:

— А болшевики хороший народ?

Ольга смешалась и, краснея, нетвердо сказала:

— Н-не знаю я...

— И-и!.. Лубишь большевиков... Они жесткий человек. А там... звонят...— Он похлопал Ольгу по плечу и ласково улыбнулся.— Ничего... Все будет хорошо.... Спасибо.

Он торопливо направился вслед за отрядом.

С монастырской колокольни тоже ползли густые удары большого колокола. Ольга пошла в монастырь: ей хотелось узнать, уехала Степанида или нет. К церкви шли люди.