Чтение онлайн

Онъ стоялъ посреди этого блеска живого свта, положивъ одну руку на деревянный брусокъ перилъ, а другую приставивъ къ уху, и вытягивалъ впередъ голову, чтобы съ большей отчетливостью слышать каждое слово рчи предсдательствующаго, съ которою тотъ обратился къ присяжнымъ. По временамъ онъ быстро взглядывалъ на нихъ, наблюдая, какое впечатлніе на нихъ производитъ каждая ничтожнйшая тнь довода въ его пользу, и когда пункты обвиненія устанавливались съ ужасающей опредленностью, то онъ обращалъ взоръ на своего адвоката, какъ бы съ нмой мольбою сказать что нибудь въ его защиту. Помимо этихъ вншнихъ проявленій тревоги, онъ не шевелилъ ни рукой, ни ногой. Онъ почти не шелохнулся съ самаго начала судебнаго засданія. Но вотъ судья умолкъ, а онъ все оставался въ той же напряженной поз непрерывнаго вниманія и не спускалъ съ него глазъ, какъ будто продолжалъ еще прислушиваться.

Легкій шумъ заставилъ его придти въ себя. Посмотрвъ вокругъ, онъ увидлъ, что присяжные столпились вмст, обсуждая приговоръ. Блуждая взоромъ по галлере, онъ могъ видть, какъ вс стараются вытянуться повыше, чтобы разглядть его лицо; одни торопливо подносили бинокль къ глазамъ, другіе перешептывались съ сосдями съ видомъ отвращенія. Лишь немногіе не обращали на него вниманія и смотрли только на присяжныхъ, нетерпливо удивляясь ихъ медлительности. Но ни на одномъ лиц — даже среди женщинъ, которыхъ здсь было не мало, — не прочелъ онъ хотя бы малйшаго сочувствія къ себ или иного чувства, кром всепоглощающаго желанія, чтобы онъ былъ осужденъ.

Лишь только усплъ онъ уловить все это растеряннымъ взглядомъ, какъ снова наступила мертвая тишина, и, оглянувшись, онъ увидлъ, что присяжные повернулись къ предсдательствующему судь… Тише!..

Но они просили только разршенія удалиться.

Онъ внимательно смотрлъ на ихъ лица, когда они по очереди проходили мимо него, — онъ какъ бы хотлъ узналъ, къ какому ршенію склоняется большинство; но это было безплодно. Тюремщикъ дотронулся до его плеча. Онъ машинально послдовалъ за нимъ въ другой конецъ загородки и слъ на стулъ, указанный ему тюремщикомъ, — иначе онъ его не замтилъ бы.

Онъ опять взглянулъ на галлерею. Кое кто изъ публики былъ занятъ дою, другіе обмахивались носовыми платками. Въ биткомъ набитомъ зал было очень жарко. Какой то молодой человкъ срисовывалъ его лицо въ записную книжку. Онъ подумалъ о томъ, похожъ ли выходитъ портретъ, и съ равнодушіемъ празднаго созерцателя смотрлъ, какъ художникъ сломалъ карандашъ и чинилъ его перочиннымъ ножикомъ.

Потомъ онъ, обративъ взглядъ на судью, началъ размышлять о фасон его платья и о томъ, сколько оно стоило, и какъ онъ его надваетъ. За судейскимъ столомъ былъ также пожилой толстый джентльменъ, который съ полчаса тому назадъ ушелъ, а теперь возвратился. Феджинъ спрашивалъ себя, не уходилъ ли этотъ человкъ обдать, что онъ лъ и гд обдалъ; и такъ онъ продолжалъ цпь своихъ случайныхъ размышленій, пока его вниманіе не останавливалось на какомъ нибудь другомъ предмет, дававшемъ новый ходъ его мыслямъ.

Но нельзя сказать, что въ теченіи всего этого времени его умъ хотя бы на мгновеніе былъ свободенъ отъ угнетающаго сознанія разверзающейся у его ногъ могилы; представленіе о ней не покидало его, но было какимъ то смутнымъ и общимъ, и онъ не могъ на немъ сосредоточить мыслей. Такъ что, даже когда его охватывалъ трепетъ или кидало въ жаръ при воспоминаніи о возможности близкой смерти, онъ принимался считать находившіеся передъ его глазами желзные прутья и раздумывалъ о томъ, почему наконечникъ одного изъ нихъ отломился, и починятъ ли его или оставятъ въ такомъ вид. Затмъ онъ началъ думать объ ужасахъ вислицы и эшафота, — и остановился, наблюдая какъ служитель разбрызгиваетъ для освженія по полу воду, — и снова продолжалъ думать.

Наконецъ раздался призывъ къ тишин и вс, затаивъ дыханіе, устремили глаза на дверь. Присяжные возвратились и близко прошли мимо него. Онъ ничего не отгадалъ на ихъ лицахъ; они были точно высчены изъ камня. Настала полная тишина… ни шороха… ни дуновенія… Виновенъ.

Зданіе сотряслось отъ грознаго крика, повторившагося еще и еще и затихавшаго, чтобы разразиться съ новой силой, подобно гнвному грому. Эхомъ ему были раскаты стонущаго рева; то ликовала собравшаяся на улиц толпа, узнавъ, что въ понедльникъ осужденный умретъ.

Шумъ улегся, и у него спросили, не иметъ ли онъ что нибудь сказать въ опроверженіе смертнаго приговора. Онъ снова принялъ свою внимательную позу и пристально смотрлъ на спрашивавшаго, пока тотъ говорилъ; но вопросъ пришлось повторить дважды, и только тогда онъ, повидимому, разслышалъ его. Онъ пробормоталъ, что онъ старикъ… старикъ… старикъ… — и перейдя ни шепотъ, снова умолкъ.

Судья надлъ черную шапочку, а подсудимый все стоялъ въ той же поз и съ тмъ же выраженіемъ. Какая то женщина на хорахъ издала восклицаніе, вызванное страшной торжественностью этой минуты; онъ быстро глянулъ вверхъ, словно досадуя на нарушеніе тишины, и съ еще большимъ вниманіемъ нагнулся впередъ. Рчь была торжественна и сильна впечатлніемъ; слова приговора внушали ужасъ. Но онъ стоялъ, какъ мраморное изваяніе, не шевеля ни однимъ мускуломъ. Его страшное лицо попрежнему было наклонено впередъ, его нижняя челюсть отвисла, а глаза пристально смотрли передъ собою, когда тюремщикъ взялъ его подъ руку и знакомъ показалъ, что надо уходить. Онъ безсмысленно осмотрлся вокругъ и повиновался.

Его повели черезъ находившуюся подъ залой суда комнату съ каменнымъ поломъ. Тамъ нкоторые узники ждали своей очереди, а другіе бесдовали съ знакомыми, толпившимися за ршеткой, которая выходила на открытый дворъ. Тамъ никого не было, кто пришелъ бы поговорить съ нимъ; но когда онъ проходилъ мимо, то арестанты отхлынули въ сторону, чтобы его лучше могли разглядть люди, прильнувшіе къ желзнымъ брусьямъ. И его осыпали бранными словами, принялись гикать, свистать. Онъ погрозилъ имъ кулакомъ и хотлъ плюнуть въ толпу, но его проводники увлекли его дальше черезъ темный корридоръ, освщавшійся нсколькими тусклыми лампами, внутрь самой тюрьмы.

Здсь его обыскали, чтобы при немъ не оказалось средствъ предупредить приговоръ закона; по совершеніи этого, его повели въ одну изъ камеръ для осужденныхъ и оставили его тамъ одного.

Онъ слъ на каменную скамью, находившуюся противъ двери и служившую въ то же время кроватью. Уставившись въ полъ налитыми кровью глазами, онъ попытался привести въ порядокъ мысли. Спустя нкоторое время, онъ началъ припоминать отдльные отрывки того, что говорилъ судья, — хотя тогда ему казалось, что онъ не въ состояніи ничего разслышать. Отрывочныя слова постепенно становились на надлежащія мста и вызывали въ памяти другія, такъ что наконецъ у него составилась цлая рчь, почти точь въ точь какъ она была произнесена. Къ смертной казни черезъ повшеніе — такъ она заканчивалась. Къ смертной казни черезъ повшеніе.

Темнота сгущалась. Онъ началъ думать о всхъ своихъ знакомыхъ, погибшихъ на эшафот. Иные погибли благодаря ему. Они такъ быстро одинъ за другимъ воскресали въ его памяти, что онъ едва успвалъ ихъ считать. Онъ видлъ, какъ умирали иные изъ нихъ, и насмхался надъ ними, потому что они умирали съ молитвой на устахъ. Съ какимъ скрипучимъ шумомъ открывался подъ ихъ ногами трапъ, и какъ внезапно превращались они изъ сильныхъ и здоровыхъ людей въ болтающуюся кипу платья!

Нкоторые изъ нихъ вдь жили, быть можетъ, въ этой же кель, сидли на этомъ же мст. Какъ темно! Почему не приносятъ свта? Келья была построена много лтъ назадъ. Сотни людей провели здсь свои послдніе часы. Тутъ приходится сидть точно въ склеп, усяннномъ мертвыми тлами, съ мшками на голов, съ петлей, со связанными руками и съ лицами, которыя онъ узнавалъ даже сквозь это ужасное покрывало… Огня, огня!

Наконецъ, когда онъ до крови исколотилъ руки о дверь и о стны, появились два человка. Одинъ принесъ свчу и вставилъ ее въ желзный подсвчникъ, вдланный въ стну, а другой притащилъ съ собою матрасъ, чтобы переночевать на немъ, такъ какъ узнику больше не предстояло оставаться наедин.

Затмъ настала ночь, — темная, угрюмая, безмолвная ночь. Другимъ отрадно слышать бой башенныхъ часовъ — это напоминаетъ о жизни и о грядущемъ дн. Но его это приводило лишь въ отчаяніе. Протяжный звонъ каждаго колокольнаго удара казался ему все тмъ же низкимъ, глухимъ возгласомъ — «смерть». Что для него пользы было отъ суетни и шума веселаго утра, дававшаго о себ знать и здсь? Это былъ тоже похоронный звонъ, но заключавшій въ себ не только напоминаніе, но и насмшку.