Чтение онлайн

— Я отрезал ему голову.

— Почему?

— Чтобы была одна, как у польского.

Хотя мать и убирала по утрам всю квартиру, во вторник после обеда она еще раз смахивала с рояля пыль. Чистила клавиши сверху и с боков; при этом раздавались разнообразные звуки. Сдувала пыль с золотой стрелки метронома и протирала торчащий сзади заводной ключик.

Когда раздавался звонок (более короткий, чем пана Лытека), мать раздвигала занавески и, по привычке посмотрев на улицу, выходила из салона. На пороге еще оборачивалась, чтобы убедиться, что картина в серебряной раме висит ровно. В холле надевала туфли и открывала дверь учительнице музыки.

Учительница садилась рядом со мной. Заводила метроном. Проверяла, не напрягаю ли я мышцы, когда играю гаммы. В открытой крышке рояля я видел, как мать наклоняется к нам.

— Что с консерваторией? — шепотом спрашивала она.

— Закрыта, — вздыхала учительница. — А настройщик?

— Убежал. Видно, был немец.

В один из вторников во время урока зазвонил телефон. Мать вышла в прихожую. Я стал играть тише, но ее слова все равно заглушал метроном. Вдруг громко стукнула телефонная трубка.

— Муж звонил, — мать вбежала в салон. — Война закончилась!

Учительница отстранила меня и, растопырив над клавиатурой большие белые пальцы, заиграла полонез Шопена, с которого начинались радиопередачи.

— Рам! Пам! Пам! — запела она.

— Теперь откроют консерваторию! — сказала мать.

— С востока приедет настройщик.

После войны начались уроки рисования. Учитель у нас был молодой, но уже лысый; в Лиготу приехал из Дрогобыча и ждал открытия Академии живописи в Катовице. Он поставил на кафедру кувшин для воды. Опустил шторы на двух окнах. Свет из третьего окна падал на кувшин.

— Выпуклость! Тени! — сказал учитель.

Он не обещал, что кто-нибудь из нас станет художником. Сам малевал с малых лет. Но мазила мазиле рознь. Лица рисовать он научился только в гимназии. У них был замечательный преподаватель [40] . Еврей. Немец застрелил его из дамского пистолета. Наш учитель нарисовал по памяти его портрет и спрятал под кровать. К сожалению, русские конфисковали портрет во время репатриации. Знаем ли мы каких-нибудь художников? Один мальчик поднял руку.

— Можно выйти? — спросил он.

— Иди, — сказал учитель.

Рисуя кувшин, я решил ничего не говорить про «Deutsche Bildhauerkunst und Malerej». Пузатому кувшину приделал задние ноги и хвост — ведь он был похож на вставшего на дыбы коня. Вокруг копыт штрихами нарисовал траву. Наклонив грифель набок — пушистую гриву. Вставил закорючку — глаз — и с удивлением обнаружил, что конь глядит с бешенством. Нога в железных латах. Крыло.

— Ты собираешь марки? — остановился около меня учитель.

— Нет.

— У меня была марка с таким гусаром, — вздохнул он.

До войны он был филателистом. Собирал художников. Матейко, Гроттгер, Коссак [41] . В тридцать девятом ему подарили увеличительное стекло. Альбома он лишился вместе с портретом. У кого-нибудь есть марки? Я поднял руку.

— Ты ведь не собираешь.

— Но марки у меня есть.

Днем я крадучись выскользнул на улицу и пошел в школу. Мостовая была покрыта пылью. В просветах между домами виднелись пшеничные поля за костелом. Учитель ждал меня в классе. Склонившись над красным альбомом, который я положил на стол, стал медленно переворачивать толстые страницы. За прозрачные полоски вощеной бумаги были заткнуты разрисованные конверты и большие марки. Гитлер, Геринг, Геббельс. Двенадцать фельдмаршалов с жезлами. «Мессершмиты», стреляющие по самолетам с разноцветными кругами на крыльях.

На одном конверте была напечатана «художественная» карта Европы, какой ее видит великан, стоящий на Гибралтаре (внизу карты) и глядящий на восток (в верхнюю часть карты). Европа лежала на воде. Ее берега омывались разными морями. Вдоль хребтов Пиренеев, Альп и Карпат маршировали под знаменами батальоны. Из-под ног великана выходила фаланга испанцев. Над плоскими касками развевалась желтая с красной каемкой лента. Идущие по винограднику французы несли трехцветное знамя. Карабинеры пробирались через альпийские леса. Их зелено-бело-красный флаг следовал за сине-желто-красным румынским. Датчане несли белый крест на красном фоне. Над стоящей в снегу финской армией блестел синий крест. Только немцы ничего не несли. Посреди возделанных полей развевалось одинокое красное знамя с черной свастикой в белом круге. Вермахт, растянувшись поперек карты, стоял в Польше, лишенной географических примет.

— Крестовый поход, — засмеялся учитель.

— Датчане тоже? — спросил я.

— Пропаганда!

На двух марках величиной с мою ладонь были военные корабли. На одной — серо-голубой «Бисмарк» в пятнах маскировочной раскраски вспарывал перехлестывающие через нос волны. Над водой извергали огонь длинные пушечные дула. За линкором плыл небольшой «Принц Евгений», плохо различимый в низкой туче. На второй марке выходил из фьорда «Шарнхорст» [42] . Играл оркестр. Женщины махали платочками. Вдоль борта выстроилась белая шеренга матросов в круглых бескозырках с ленточками. У скалистых стен фьорда пенилось море.

— Что с ним случилось? — спросил я.

— Буль-буль-буль!

Учитель считал, что мой альбом никакой ценности не представляет. Кому интересны немецкие марки? Кроме того, специальные издания нуждаются в опытном филателисте. Возможно, когда-нибудь я таким и стану, но начинать надо с чего-нибудь попроще. Я сказал, что могу отдать ему альбом.

— Филателисты обмениваются.

И вручил мне конверт с русскими марками.

На полдник были галушки. Мать воткнула тяжелую серебряную вилку в мягкий комочек теста, политого подрумянившимся растопленным маслом. Я открыл рот.

— Ну как? — спросила она.

— Вкусно.

Я уселся по-турецки около паровой машины. Мать положила мне на колени тряпочку и поставила на нее горячую тарелку. Глотая галушки, я думал, буду ли еще когда-нибудь голодать. Когда я вылизывал тарелку, раздался звонок. Мать взяла тряпочку и вышла из детской в холл. Надела туфли. Вытерла руки. Я встал. В такое время гости к нам не приходили. Через неплотно закрытую дверь я увидел Эдварда Кубеца, молодого человека, который иногда приносил бумаги с нефтезавода. В руке у него был чемодан, обвязанный веревкой. Рядом стояла девушка в шерстяной кофте с длинными рукавами.

— Пан Эдвард? — удивилась мать.

Мужчина вытаращил глаза. Мать беспокойно затопталась на месте. И вдруг крикнула:

— Нюся!

— Не узнала?! — У девушки задрожали губы.

— Кожа да кости!

Пан Кубец поставил чемодан около вешалки и ушел. Девушка протянула ко мне руки. Я подошел к ней с пустой тарелкой.

— Поправился, — сказала она матери.

— Тебя я тоже откормлю.

Мы обошли салон, столовую и детскую.

Мать открыла кран над ванной. Из крана вырвалась горячая струя. На лицах сестер появились капельки воды. Они были одного роста, но мать была в туфлях на высоких каблуках. Их отражения скрылись в зеркале, затягивающемся зеленоватым паром.