Чтение онлайн

— Да это же война! — испугалась мать.

— Некоторые товарищи считают, что война неизбежна.

На трамвайной остановке кроме нас никого не было.

— Ненормальный! — сказала мать.

— Теоретик. Составляет картотеку в отделе истории.

— Я не хочу войны! — крикнула мать.

— Никакой войны не будет! — раздраженно сказал Михал. — Старик ошалел от радости, что образовали Коминформ. Вчера замучил меня воспоминаниями о двадцатом годе.

Поскольку трамвай все не приезжал, Михал начал рассказывать, как Розенталь ехал в «форде» следом за пятью русскими армиями, приближающимися к Варшаве. На ухабах подскакивали пачки с «Манифестом Временного революционного комитета Польши» [85] , который ему дал Юлиан Мархлевский во дворце Браницких в Белостоке. Типографская краска расплывалась от сырости. Подписи Дзержинского, Кона и Прухняка [86] становились неразборчивыми. За автомобилем шлепали по грязи полсотни казаков.

Вечером они остановились у сожженного костела, при котором был яблоневый сад. От запаха гари свербело в носу. Желтые фары «форда» осветили упавшую колокольню. Висящий на цепи колокол касался земли.

Они развели костер. Ели хлеб с яблоками. Пили водку. Лошади жевали овес из привязанных к мордам торб. Караульные сменялись каждый час.

Командир казачьей полусотни нашел в саду молодого ксендза.

«Что вы здесь делаете?» — зевнул Розенталь.

«Жду, пока наши вернутся. Приходский священник в армии. Я сторожу костел».

«Шпион?» — спросил командир.

«Дурак!» — засмеялся Розенталь.

«Все попы — враги советской власти!»

В костер подбросили веток. Вспыхнул огонь.

«Еврей?» — тихо спросил Розенталь.

«Выкрест, — сказал ксендз. — А вы тоже еврей?»

«Нет!»

«Поляк?»

«Коммунист», — сказал Розенталь.

Утром казаки расстреляли ксендза.

«Он бы навлек беду. Я за вас отвечаю головой», — объяснил командир.

Подъехала «четверка». Мы сели в первый вагон. Не успел кондуктор пробить билеты, как трамвай тронулся. Хватаясь за кожаные петли, мы добрались до скамейки. В вагоне никого больше не было. Колеса немилосердно стонали. Появился костел Святого Михала.

— Война, — качала головой мать. — Нельзя говорить такие вещи. Завтра Йом-Кипур. Еще Господь Бог услышит и запишет в книгу.

— Да он просто болтает всякую чушь.

— Не верю я ни в какого ксендза-еврея.

— Фантазирует, — Михал махнул рукой.

— Нечего ему лезть в дела чужих детей!

Из мчащегося трамвая я увидел желтоватое окно с люстрой.

К обеду пришел пан Крауз, начальник Михала, заведующий экономическим отделом ЦК ППР [87] . Мать подала борщ, говядину со свеклой и клюквенный кисель. Это был прощальный обед — Михал переходил в Управление внешней торговли. Разговор шел о России, где оба провели войну. Михал вспоминал Орск. Заснеженные избы. Нефтезавод. Колонны заключенных. (Я думал, что говорят «пленные».) Пан Крауз допил чай и отодвинул стакан.

— Эмбарго, — внезапно сказал он.

— Что вы имеете в виду? — спросил Михал.

— Американцы хотят объявить запрет на продажу товаров стратегического назначения Советскому Союзу. Тут-то мы и сможем оказать услугу русским товарищам. Будем покупать для них. Официально и из-под прилавка.

— Долить? — Мать поднесла к стакану пана Крауза чайник.

— К чайку привык в Казахстане.

Ночью зазвонил телефон. Зашлепали две пары домашних туфель.

— Алло! — Михал взял трубку. — Соединяют с Прагой, — сказал матери.

— У нас никого нет на Праге [88] , — услышал я голос матери.

— С чешской Прагой!

— Что?

— Алло! — закричал Михал. — Это Муля!

— Муля! — крикнула мать. — Что он делает в Праге?

— Остановился по дороге в Италию.

— В Италию? Зачем он туда едет?

— Лечить евреев, которых нелегально переправляют в Палестину.

— Нелегально…

— Он заедет к нам! — обрадовался Михал.

— Когда?

— Скоро. С Дитой.

Мать побежала по перрону и скрылась в облаке пара. Вынырнули они уже втроем. Муля был в пиджаке (застегнутом на среднюю пуговицу), белоснежной рубашке и одноцветном галстуке. Дита выглядела потрясающе. Черные волосы волнами падали на плечи. Мы поднялись на пригорок. Мать показала им развалины гетто. К сожалению, день был серый, и часть территории слева от двух уцелевших стен затянуло туманом. Видны были только остатки ближайших домов. Подойдя к «ситроену» (министерскому), Дита покосилась на шофера.

— Одна я бы не поехала. Может зарезать! — по-русски прошептала она.

Оказалось, что русский она знает с детства. Ее родители эмигрировали из России до революции. Теперь они выращивают апельсины.

Дита села сзади. С ней рядом — Муля и мать. Меня Михал посадил к себе на колени.

Автомобиль тронулся. Пошел дождь. Шофер включил дворники. На площади Унии хлынуло как из ведра. Казармы скрылись за струями дождя. Около Дворковой образовался затор.

В столовой стол был накрыт на пятерых. Фарфоровые тарелки и серебряные приборы сверкали в свете люстры. Однако не так ярко, как раньше, потому что еще одна лампочка перегорела.

Мы уселись вокруг стола. На закуску был заливной карп. (До вчерашнего дня он плавал в ванне. Был убит ударом скалки. Теперь лежал на блюде, украшенный петрушкой и кружочками моркови.) Ели осторожно, откладывая кости на край тарелки. Михал получил голову, которую он любил больше всего. После карпа мать принесла грибной суп. Почти черный. Среди белых грибов покачивались светло-желтые клецки. К супу мать подала картофельные драники, прямо из духовки. На каждом дранике таял кусочек масла. Потом мы ели ризотто с курицей. (Рис прислала Нюся из Мюнхена. В посылке была еще открытка с сообщением, что они с Кубецом получили американскую визу.) На десерт был торт из орехов, смолотых в мясорубке.

— Неплохо вам живется! — сказал Муля. — Но можно ли доверять полякам?

— Почему нет?! — возмутился Михал.

— Спроси у Анди. Она тут была.

— Мы строим новый мир.

— Развалины, лохмотья и очереди. — Муля поглядел на улицу через балконную дверь.

— Это наша страна, — сказал Михал.

Мать пододвинула брату сахарницу. Помешивая кофе, он сказал, что вскоре будет создано еврейское государство. Оно станет богатым и сильным. Но пока надо бороться. Англичане не впускают в Палестину евреев, чтобы не обидеть арабов. Он сам находится там нелегально.