Чтение онлайн

Мать накрыла к обеду, но приборы положила только мне и Михалу. На специальный поднос поставила серебряный подсвечник с четырьмя свечками. Когда появилась первая звезда, открыла сумочку. Я испугался, что она вынет фотографию отца. Но она достала цветастый платок, накинула его на голову и стала зажигать свечи. За маму, убитую в Белжеце. За папу, который умер от дизентерии в Флоссенбурге. (Из конторы его отправили в каменоломню, потому что у него разбились очки.) За Бронека, который так ужасно болел. И за Ромуся.

С улицы донесся голос Михала. Он сказал шоферу, что сегодня тот ему больше не понадобится. Хлопнула дверца. Затренькал дверной звонок. Поздоровались. Пальто. Михал заглянул в комнату. Долго еще она будет поститься? Не забыла, что мы идем к Розенталям? Мытье рук. Наконец обед.

Мать опустила половник в супницу. Задела морковку, которая, увернувшись, проплыла между картошкой и листком сельдерея. Отблески четырех живых огоньков и семи электрических свечек на люстре (одна перегорела, а точно такую же нигде нельзя было достать) задрожали на поверхности супа.

На «четверке» мы доехали до базара на Дворковой. Перешли Пулавскую и направились к дому Веделя. Михал постучал в дверь. В зарешеченном окошечке появилось лицо солдата с кожаным ремешком под подбородком. Привстав на цыпочки, Михал сообщил ему, к кому мы идем. Солдат исчез. Мы ходили взад-вперед по тротуару.

— Вечно надо ждать! — сказала мать.

— Охраняют, — Михал развел руками.

Заскрежетал ключ. Дверь открыл солдат в фуражке с голубым околышем. Мы вошли. В деревянной будочке у телефона сидел штатский. Михал приподнял шляпу. Штатский даже не шелохнулся. По мраморной лестнице мы поднялись наверх.

Старик Розенталь вцепился пальцами в подлокотники кресла. Из суконной обивки спинки, возвышавшейся над его седой головой, вылезали конские волосы. Он с улыбкой подался к нам навстречу и чуть отодвинул назад опирающиеся на подножку ноги в войлочных шлепанцах.

— Ревматизм замучил, — сказал.

Мы сели на неудобные стулья. Я болтал под столом ногами. С потолка свисала на проводе лампа в фарфоровом колпаке. На книжном шкафу рядом с креслом стояли портреты Маркса, Энгельса и Ленина в кепке. На стене висела фотография Сталина.

Запахло кофе. Пани Розенталь принесла из кухни кофейник и кувшинчик со сливками, которые купила утром на Дворковой.

— Niemals kann man wissen, was wird es heute sein, — вздохнула она.

— Solche Zeiten haben wir [80] , — мать пододвинула ко мне свою чашку.

Облизывая губы, я улыбнулся Сталину.

Розентали познакомились в кабинке, подвешенной к гигантскому колесу Riesenrad.

Он попал в Вену после проигранной войны с Польшей [81] . Его отправил туда Коминтерн. В тот день он много часов кряду уверял австрийских товарищей, что ничто не сможет задержать начало революции в Европе. Вечером пошел отдохнуть в парк аттракционов.

Она родилась в этом городе, а в Пратер поехала вечером (в фиакре), потому что ужасно скучала в родительской кондитерской на Кернтерштрассе.

Он пригласил ее в кафе при гостинице. Кельнер поставил перед ними на мраморную столешницу кофейник с кофе, две чашки и маленький кувшинчик со сливками. На салфетки с тисненым узором положил серебряные ложечки.

Спустя несколько дней из Москвы пришла телеграмма: ВОЗДЕРЖАТЬСЯ ПЕРЕГОВОРОВ ТЧК ВЕРНУТЬСЯ БЕЗОТЛАГАТЕЛЬНО ТЧК. Они вместе пошли в польское посольство за транзитными визами. Однако консул слышать ни о чем не хотел. Только когда она расплакалась, сжалился и поставил ей в паспорт печать.

В Москву они поехали в спальном вагоне.

Через несколько месяцев почтальон принес в кондитерскую на Кернтерштрассе конверт с марками, на которых были серпы и молоты.

Я подошел к книжному шкафу и стал разглядывать названия, напечатанные русскими буквами на корешках.

За бутылочкой чернил и стаканом с ручками и цветными карандашами начинались золотые готические буквы.

Karl Heinrich Marx «Das Kapital», «Kritik der politischen Oekonomie» и «Die Klassenkaempfe in Frankreich».

Friedrich Engels «Anti-Duehring».

«Das Kommunistische Manifest» в красных обложках. Между немецкими книгами были небрежно засунуты бумаги и папки с завязанными бантиком тесемочками. Еще я увидел несколько польских книг: «Тенёта», «Пламя на болотах», «Из гостеприимного края в Польшу» и «Перо в бурю» [82] .

— Ты знаешь языки? — обратился ко мне Розенталь.

— Я учу русский и французский.

— Французский?! А зачем? — Он протянул жене пустую чашку и показал пальцем на книжки. — Про революцию все есть по-русски и по-немецки.

— Немецкий! — сверкнула глазами мать. Розенталь погрозил ей пальцем.

— «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается».

— Кто это сказал?! — возмутилась мать.

— Сталин.

— Я не коммунистка, — усмехнулась она.

— Я иду в новую школу, — сказал я.

— Что за школа? — Розенталь снова повернулся ко мне.

— РОДД на Жолибоже, — ответила за меня мать.

— Многие товарищи посылают туда детей, — одобрительно кивнул Розенталь.

— Два трамвая. Разве что Михал будет его подвозить.

— Что ты хочешь изучать? — прищурился Розенталь.

— Историю.

— Лучше химию, — вмешался Михал.

— Будешь учить чужих детей! — предостерегла мать.

— Необязательно, — улыбнулся Розенталь. — Я тоже по уши погружен в историю.

Он спросил, что меня интересует.

— Рыцари.

— Средневековье, — кивнул он. — А до того что было?

— Античность, — ответила мать.

— Вначале, — старик Розенталь поднял палец, — была первобытная община. Потом мир поделился на бедных и богатых. Эксплуатация. Отчуждение. Ненависть. Мировая история — это история классовой борьбы. Спартак, крестьянские восстания и Французская революция, 1789 год. Капитализм. Фабричный пролетариат. Маркс и Энгельс пишут «Коммунистический манифест». Весна народов, 1848-й, Парижская коммуна, 1871-й, и Кровавое воскресенье, 1905-й. Империализм. Большевики. Ленинская теория революции в одной отдельно взятой стране. Наконец, Октябрь. Он, — Розенталь ткнул в мою сторону пальцем, — увидит коммунизм. Близится мировая революция. Вчера, в Вильчей Гуре, колокол возвестил о похоронах империализма. Спустя четыре года и четыре месяца после роспуска Коминтерна возник Коминформ [83] . Нас соблазняли планом Маршалла. Грозили сотней атомных бомб. Создали Бизонию [84] . Все без толку! — Он вытащил из тома «Das Kapital» газету «Голос народа». — Андрей Жданов сказал, что опасность для рабочего класса представляет недооценка собственных сил и переоценка сил империалистического лагеря.