Чтение онлайн

Мы шли, а паузы между ее фразами становились все длиннее и длиннее.

– А я пряталась от всех, плакала, и не могла понять, почему он больше мне не пишет. Самое плохое уже напридумывала. Накрутила себя так, что жить было тошно. Инвалидом, прикованным к койке его уже представляла. Думала, деды замучили, и он повесился. Такое ведь в армии случается. Чуть сама не поехала его искать. Хорошо, мамка не пустила.

Она шла, смотрела в сторону, и сшибала ногой прорывающиеся сквозь асфальт травинки.

– К дембелю у них дочка уже родилась, а сам он стал лейтенантом. Квартиру там служебную получил. Вот такие чудеса в армии иногда случаются.

Я молчал, не зная, что сказать.

– Ладно, хватит о грустном, – она решительно стукнула ногой по головке стоящего возле дороги одуванчика, попала, и он улетел за ограду. – Лучше о себе расскажи. Как у тебя дела?

– Ой, да что обо мне говорить? Распределился в наш областной центр. Три года отработал. Сразу же пожалел об этом, но было уже поздно отыгрывать все назад. Там не институт, а дыра. Все как мухи сонные ходят, лишь прежние технические задания переписывают. Вот так накрылись мои научные мечты. Поэтому плюнул на науку и стал заниматься кооперативной деятельностью. Мастерскую открыл. Машины, здания и все такое прочее в творческом духе разрисовываем. Краски новые сумел создать. Художников интересных привлек. Несем, если можно так сказать, красоту в массы. Раскрутился потихоньку. Деньги начал даже уже зарабатывать. Вот присматриваюсь в нашем городе, где бы филиал открыть. А больше ничего интересного. Лучше скажи, сама как? За кем замужем? Я его знаю?

– Я не замужем, – голос у нее был совершенно спокоен.

– А… дети есть?

Она опять покачала головой.

– Я не была замужем.

Я замер. Она, словно не заметив это, пошла дальше и вдруг заторопилась.

– Все, Пашенька, не могу больше болтать, опаздываю. Даст бог, еще свидимся.

И побежала по аллее так, как бегала раньше в школе – легко, изящно и невесомо. И уже почти скрывшись на повороте, танцуя, провернулась, улыбнулась мне и звонко прокричала, помахав рукой:

– Передавай привет жене!

Ее слова больно задели меня. Женат я не был. Значит, обо мне она у одноклассников не спрашивала. Ладно, я не интересовался. Боль и гордость не позволяли. Ее же незнание просто кричало об ее равнодушии ко мне. Если бы мне было семнадцать, я бы отвернулся и, умирая от обиды, уехал из родного города. Но я уже был значительно старше. Я знал, что уход мне не поможет. Ожившие воспоминания о ней, а также воспоминания об этой встрече снова занозами будут сидеть в моем сердце. А значит, нужно хотя бы попытаться…

Как и во времена моего детства, школьный двор с самого утра был забит малышней, играющей в футбол. Свистом я подозвал детвору, вывалил на траву свою нелегкую ношу и вручил каждому по монетке. Они меня не подвели. Когда Оля подходила к музыкальной школе, вся аллея от ограды и до ступенек уже была засыпана белыми розами. Она недоуменно оглядывалась по сторонам, как, впрочем, и шушукающиеся стайки школьников. И лишь увидев меня на ступеньках школы, она все поняла. Ее лицо запылало. Взметнулся детский смех. Я, не дожидаясь, пока стыд переплавится в негодование, а ситуация станет не романтической, а комической, подбежал к ней, опустился на колено и молча протянул ей открытую коробочку. В коробочке лежало колечко с бликующим на солнце бриллиантом. Все замерло и стихло, словно уши мои забила вата. Поднять голову было трудно. Еще труднее было прошептать предложение. Своих слов я не расслышал. Я даже не понял, сумел я их произнести или нет. Лишь увидев в ее глазах и в уголках губ зарождающуюся улыбку и помахивающую ладошку, прогоняющую жар со щек, я смог дышать, и тогда шум школьного двора волной накрыл меня.

Белоснежная постель… Белоснежное платье и прозрачные трусики, небрежно брошенные на кресло… Шелк волос, разметавшихся на подушке… Белое золото возбужденно вздымающегося животика… Медленно тающий след резинки… Золотое колечко, блеснувшее на пальчике…

Зрачки ее дрожали. В них была бесшабашная смелость бросающегося в прорубь и веселье опьяненного праздником танцора. Испуганное предвкушение и растерянная обреченность. В них было столько эмоций, которых там не должно было быть, что я растерялся. В ее глазах плескалось все. Там не было лишь одного. В ее глазах не было равнодушия.

Несмотря на слепящую наготу, она казалась такой же недоступной, как и в школе. Я осторожно положил ладонь на ее коленку, подсознательно ожидая, что коленка ускользнет. Коленка у нее оказалась удивительно мягкая и прохладная. Это длилось лишь мгновение. Она взяла меня за руку и сняла ее со своей коленки.

– Обними меня.

Хотя она не дала себя даже погладить, когда я лег, она прижалась ко мне, а ноги ее робко обхватили мои ноги. Внутри меня сладко ёкнуло, когда скользнув по теплой упругости ее раздвинувшихся ног, я воткнулся в нее. Оля резко и болезненно вскрикнула. Ее глаза оказались совсем рядом. Из сгустка эмоций, бушующих в ее глазах, на поверхность стал выныривать страх.

– Оленька, – шепнул я ей, – помнишь, в шестом классе мы ходили на день рождения к Вале?

Антрацит страха в глазах Оли стал переплавляться в фиолет недоумения.

– Нет, не помню, Пашенька.

– Мы тогда еще в бутылочку играли.

Слабая улыбка стала зарождаться в ямочках на ее щеках, а в глазах заплескались голубые ироничные искорки.

– И что тогда приключилось?

– Ты провернула бутылочку, она завращалась, остановилась и указала точно на меня.

– И что же дальше-то было? – в глазах Оли черноты уже не было. В них плескалась прозрачная зелень смеха.

– Ты сказала: «Пашенька мне родной. Его не страшно поцеловать» и поцеловала в щеку. Вот сюда, – я показал ей место на своей щеке.

Легкая тень улыбки скользнула по губам Оли.

– А я потом, когда на меня никто не смотрел, прикоснулся пальцами там, где ты меня поцеловала, и украдкой поцеловал свои пальцы.

Калейдоскоп цветов застыл в ее глазах на оттенке темной морской волны.

– Ты так сильно любил меня уже тогда? – совсем тихо спросила Оля.

Глаза Оли стали темнеть, но это не была чернота страха, это был теплый бархат нежности.

– Я тебя и сейчас так люблю.

Не знаю почему, но прошептать это было удивительно трудно.

– Иди ко мне… – беззвучно прошептала Оля. Она жарко прильнула ко мне всем телом. Меня целовали не только ее губы. Казалось, и грудь, и живот, и лоно тоже целуют меня. Даже внизу, такая неприступно-тугая, она стала мягче и, казалось, тоже целовала меня жаркими и горячими губами.

– Что же ты ждешь…

И я не выдержал. Я протискивался в нее, как шахтер, заваленный в шахте, протискивается через узкий лаз к голубому клочку неба. Как и он, я не мог не прорваться. И я прорвался. Крик Оли звенящий в моих ушах прервался. Оля со стоном выдохнула и ахнула с таким восторгом, словно и она вместе со мной прорывалась на свободу из завала. Я попробовал осторожно освободиться, но Оля не дала. Она обхватила меня руками, а ее ноги обвили мои ноги. Она нетерпеливо подалась навстречу мне, и я почувствовал, что уже полностью проник в нее. Ее тело нетерпеливо ерзало подо мной, требуя ответных движений, а жар желания вперемешку с восторгом затопил ее глаза. Лед, еще со школы комом застывший в моей груди, стал таять, плавиться, кипеть и, выгибая тело судорогой, расплавленным маслом стал выплескиваться в ее жаркую и тугую глубину…

– Моя! Моя! – счастье распирало меня. Я прижимал к себе плавающее в поту тело Оли и не мог нацеловаться.

– Твоя, твоя, – шептала Оля зацелованными губами и не менее счастливо улыбалась мне в ответ, – конечно, твоя.

Я никогда до конца себя не понимал. Мне иногда казалось, что в глубине моей души живут разные персонажи. Совсем разные чудики, отличающиеся поведением, желаниями, страстями и удовольствиями. Не всех из них я даже знал. Обычно они ничем не проявляли себя, тихо и незаметно существуя там, в глубине. Но не тогда, когда рядом была Оля. Это учитель выныривал и брал все в свои руки, когда я показывал Олечке, как решать задачки по математике. И сразу же учителя оттеснял мальчишка. И это у мальчишки сладко замирало сердце от ее благодарного взгляда и поглаживания руки. Это зверь вырвался наружу и начал метелить Серегу кулаками и ногами, превращая его лицо в кровавое месиво за его слова, что я мудак, раз так запал на эту Олечку. Что она того не стоит, что Оля – это Женькина подстилка, и что Женька уже давно трахает ее. И это взрослый взметнулся наверх и накинул узду на зверя, когда Серега, прикрываясь руками, катался по земле, разбрызгивая кровь, и скулил, что он не выдумал, что это сам Женька ему об этом рассказал. И это мальчишка безутешно скулил, когда Женька и Олечка, словно ничего не случилось, целовались в темноте кинозала, а слова Сереги жгли огнем грудь.