Чтение онлайн

— Почти всё готово, — выдохнула я.

— Осталось главное.

— Что?

— Дождаться, когда ты скажешь: «Всё. Пора».

И этот день пришёл. Ночь началась тихо.

Я легла раньше, чем обычно. В животе уже давно не было покоя — малыш пинался, ворочался, и, казалось, искал выход. Артём укрыл меня, поцеловал в лоб, положил ладонь на живот — привычный жест, ставший ритуалом.

Последние дни перед родами потянулись особенно вязко. Календарь показывал конец срока.

Живот — тугой, тяжёлый. Спать получалось урывками. Появилась тяжесть в пояснице, усталость даже от шагов по дому.

И самое главное — малыш стал тише. Он больше не устраивал вечерние танцы.

Лишь иногда, в тишине, будто отвечая на мою ладонь, давал короткий знак: «Я здесь».

Первый день — я тревожилась. Второй — прислушивалась к себе, сверялась с календарём, советовалась с врачом.

Артём тоже заметил перемену. Каждый вечер он гладил живот и говорил с сыном.

Шептал что-то своё, мужское. Спокойное. Уверенное. Я слышала только отрывки — «волчонок», «ещё чуть-чуть», «мама рядом».

Иногда он садился ко мне ближе, прикладывал ладонь — И просто ждал. Пока не почувствует этот крошечный, но живой толчок.

Я кивала. Улыбалась. А внутри — тянулось ожидание. Словно мир затих перед бурей.

Тело было готово. Но не до конца. Что-то удерживало, как последняя дверца, за которой уже был путь вперёд.

Я почти перестала спать. Проводила вечера на подушках, перебирая детские вещи,

Ходила по дому, переставляла книги.

— Угомонись, — смеялся Артём. — Гнездование уже прошло.

Он не спорил. Просто держал меня. Ночью, утром, днём — как будто знал, что мне нужно.

Даже не слова — просто рядом. Просто дышит рядом.

И вот, на третий день, я проснулась от того, что живот стал особенно тяжёлым.

Низ тянуло. Будто внутри начало расходиться что-то, что долго держалось.

Я сидела в ванной, считала дыхание, и понимала — это не просто тянет.

Это — начало.

Проснулся резко. Привычно протянул руку — и наткнулся на холод. Пусто. Юли не было.

Сел, быстро. В груди — глухой толчок. В ванной — свет. Волк сразу напрягся. Прислушался.

— Юль? — тихо, но ясно.

Она сидела на краю ванны. В халате. Босая. Спина чуть согнута, руки — на животе.

Движений почти не было, только дыхание и взгляд. Глубокий. Сосредоточенный.

— По-моему… началось, — сказала она спокойно. Без слёз, без паники.

Я кивнул. Никаких лишних слов. Всё было готово.

Через пять минут мы уже выходили из спальни. Я помог ей одеться — медленно, аккуратно.

Подал обувь, подхватил сумку. Она была собрана ещё месяц назад. Всё шло по плану.

Пока она застёгивала куртку, я проверил — телефон, ключи, документы, карта врача.

Климов уже в курсе. Мы договаривались, что позвоню сам. И я позвонил. Он сказал только: «Привози. Я жду».

Я провёл Юлю до машины. Держал под локоть. Ступала уверенно, но чуть медленнее обычного.

Села тяжело, но не жаловалась.

— Ты как? Болит? — спрашиваю, глядя в лицо.

— Немного. Но я справляюсь, не хочу, чтобы ты волновался.

— Юль, я волнуюсь, даже когда ты просто молчишь.

В машине тихо. Мы едем по пустым улицам. Город ещё не проснулся.

На соседнем сиденье — моя омега. Моя волчица.

Волк внутри молчит, напряжённо затаился.

Ждёт. Слушает. Чует. Тепло её тела, неровный ритм дыхания, чужой запах на животе.

Не отпускаю её руку. Она — тоже. Жмёт крепко, будто держит равновесие.

Я чувствую, как пальцы дрожат.

— Всё будет хорошо, — говорю тихо, сжав её руку. — Мы почти на месте.

Она только кивнула, сосредоточенная. Дышала медленно, как ее учили.

Остался один квартал. Притормозил перед перекрёстком, проверяя обстановку.

Дорога пустая. Только снег в воздухе и редкие фонари.

И вдруг — из-за поворота, на полной скорости — чёрная «Тойота».

Слишком быстро. Я только успел выдохнуть:

— Чёрт…

Удар. Резкий, глухой, сбоку — в мою сторону. Машину швырнуло вбок, развернуло.

Тормоза визжат, резина рвётся. Кричит Юля. Я хватаю её одной рукой, стараясь прикрыть.

Металл скрипит, будто рвётся по швам. Запах горелой резины. Масла. Крови.

Салон заливает сигналами — сработали подушки.

Меня швыряет вбок, будто ударила стена. Плечо пронзает острая боль — жгучая, пульсирующая. Головой откидывает в стекло. Треск. В ушах звенит. Секунду не понимаю, где я.

Осколки — всюду. Летят, сыплются. Один — горячий, тонкий, рассекает кожу на скуле. По щеке сразу течёт кровь — теплая, липкая.

Пытаюсь вдохнуть — грудь сдавлена, воздух не идёт.

— Юля?! — хриплю, силой заставляя себя обернуться.

Она вдавлена в кресло, вцепилась в ремень, глаза распахнуты, губы дрожат. Лицо бледное. Плечи вздрагивают. Плачет.

— Юля, ответь мне! — рычу уже, откидываю подушку безопасности.

— Я… нормально, — шепчет. Голос сбит дыханием, слабый. — Он… он шевелится.

Голова склонена к животу. Ладони обе — на округлом, напряжённом.

Он… шевелится.

Мир вокруг трещит, горит, гудит, но я слышу только это.

Мой сын жив. Она — дышит.

Всё остальное можно исправить.

Дёргаю ручку — бесполезно. Дверь заело. Вжимает изнутри, будто сама машина не хочет выпускать.

Пинаю с силой. Раз — не идёт. Второй. Скрежет металла вгрызается в уши, но дверь поддаётся. Я вываливаюсь наружу, захлебнувшись ледяным воздухом.

Асфальт скользкий, заледенелый. Слякоть хлюпает под ботинками. Ветер хлещет по лицу, сбивая дыхание. В нос ударяет запах гари, раскалённой резины и крови. Мир вокруг вспыхивает светом фар, гудками проезжающих машин, далёким воем сирены.

Поднимаюсь. Плечо пульсирует болью, будто кто-то прижёг его изнутри. Но я уже бегу к пассажирской стороне. Волк внутри вырвался на поверхность, яростный, бешеный — он рвётся к ней.

— Юля! Потерпи! Я здесь! — голос срывается, дрожит, я хватаюсь за крышу, скольжу по капоту.