Чтение онлайн

Вспоминаю 1968 год. Все упорнее разрастался слух о появлении «крамольной» рукописи академика А. Д. Сахарова «Размышление о прогрессе…» К тому времени его имя как одного из авторов ключевой идеи создания магнитного термоядерного реактора уже было широко известно. Более того, в 1966 г. газета «Правда» в статье «Созидание взрывом» рассказала о нем и о получении сверхсильных импульсных магнитных полей на основе предложенной Андреем Дмитриевичем идеи магнитной кумуляции.

Однако истинное значение Сахарова в создании могучего оборонного потенциала страны широким кругам общества было неведомо. В интересах сохранения секретности на его имя было наложено строгое табу в том смысле, что сотрудники Андрея Дмитриевича по оборонной тематике не имели права в «открытых» разговорах упоминать о самом факте совместной работы с ним. И вот теперь, с появлением рукописи Андрея Дмитриевича, стала складываться парадоксальная ситуация: с одной стороны его имя становилось популярным в народе, а с другой — упорно «вымывалось» даже в тех случаях, когда и где оно уже было названо.

В выпущенной Атомиздатом в 1967 г. брошюре Е. С. Кнорре и В. Т. Михайлина «СССР и атомный век» можно было прочитать, что «известные физики-теоретики А. Д. Сахаров и И. Е. Тамм выдвинули идею о термоизоляции горячей плазмы». Но уже в переизданных ее вариантах, например в 1970 и 1973 гг., читателю сообщалось, что эту идею выдвинули «советские физики И. Е. Тамм и др.». Пожалуй, своего апогея эти нелепые усилия достигли в объемистом (на 400 страниц) биографическом справочнике Ю. А. Храмова «Физики», в котором, как сказано в предисловии, «советские физики представлены академиками и членами-корреспондентами Академии наук СССР», но в котором имя академика Сахарова вообще не упоминается (издание 1983 г.). Более того, о И. Е. Тамме говорится так, как если бы он один «высказал идею термоизоляции горячей плазмы сильным магнитным полем и магнитного термоядерного реактора».

Не без удивления знающий читатель знакомился со следующими курьезно-таинственными строками «художественно-документального» повествования «Ядерный штурм», изданного «Московским рабочим» в 1980 г.: «…в лабораторию пришло на отзыв письмо Олега Александровича Лаврентьева, военнослужащего с Дальнего Востока, предлагавшего способ синтеза водорода… «Покажите! — Игорь Евгеньевич пробежал глазами письмо, кивнул головой в знак согласия с „приговором“, отдал его сотрудникам, задумался. — Впрочем… Дайте-ка еще разок взглянуть! В этом предложении, — Тамм очеркнул ногтем пальца кусочек текста, — что-то есть. Надо бы „прокрутить“. „Прокрутка“ предложения и натолкнула одного из молодых физиков на мысль использовать в качестве термоизоляции магнитное поле…»

Одним из «молодых физиков» и был Андрей Сахаров.

Молва о диссидентстве Андрея Дмитриевича разрасталась по всей стране, вызывая у одних недоумение и удивление, а то и неприятие, у других понимание и симпатию. Характерна остроумная, получившая хождение реакция Якова Борисовича: «Понимаете, Андрей Дмитриевич — как лошадь, которая разговаривает. Все ходят и удивляются: „Лошадь говорит! Лошадь говорит!“ Но ведь все лошади не могут разговаривать!»

И. Н. Головин поделился переживаниями тех дней: «Когда пронеслось сообщение, что «Размышления» Сахарова читает «Голос Америки», я немедленно позвонил Андрею Дмитриевичу: «Андрей Дмитриевич! Мне надо прочесть, что там передают. Сейчас будет столько разговоров о вас! И чтобы не получалось всякого перевирания, дайте мне прочесть». — „Только приходите ко мне на квартиру, на руки я не даю…“ Я пришел к нему и читал всю эту рукопись, напечатанную на машинке. Андрей Дмитриевич в это время крутил приемник, захватывая по «Голосу Америки» передачу текста. При этом он комментировал: „Вот здесь исказили… Здесь дефект…“ Прочитал и получил большое, яркое впечатление от объективности и открытости, серьезности вопроса, который он ставил. Мысль о неизбежности конвергенции не произвела особого впечатления, так как я никогда не видел иного будущего, как сближение двух систем и уход от сталинщины, от кошмарного прошлого. Гораздо сильнее подействовала на меня мысль, что народы лучше поймут друг друга там, где правительствам трудней договориться. Поэтому необходимы контакты рядовых людей. Это тогда запало… Я часов пять провел у Андрея Дмитриевича: читал, пили чай, обсуждали. В Андрее Дмитриевиче поражало знание обстановки в мире, захватывали ясные, самостоятельные мысли, причем такого стратегического значения: что надо делать и что должно было бы происходить, чтобы жизнь на Земле развивалась удовлетворительно».

В эту же пору мне довелось быть на приеме у одного из руководящих работников Министерства среднего машиностроения. В кабинет предложили войти как раз в тот момент, когда его хозяин разговаривал по ВЧ-связи. Из реплик стало ясно, что разговор шел именно о рукописи Андрея Дмитриевича «Размышление о прогрессе…». На другом конце провода был Ю. Б. Харитон. Было понятно и то, что Юлий Борисович пытается выяснить, как можно оградить и защитить Андрея Дмитриевича от неприятностей. Он, видимо, говорил и о каких-то своих намерениях.

В ответ прозвучало:

— Не советую. Не советую, Юлий Борисович… В рукописи столько антисоветчины…

Эта реплика была сказана, однако, с такой интонацией, что в ней отсутствовало намерение настроить против Андрея Дмитриевича. Скорее сквозила досада, что ситуация вышла на новый уровень, когда решения — теперь уже за еще более высокой властной ступенькой. Когда трудно что-либо изменить, и преобладало желание остановить и уберечь самого Юлия Борисовича от возможных осложнений.

Через несколько месяцев после этого происшествия судьба столкнула меня с Андреем Дмитриевичем в одном из коридоров нашего Министерства, куда, как стало известно позднее, он был приглашен для разговора с министром Е. П. Славским. Чуть впереди Андрея Дмитриевича шел работник отдела кадров В. В. Полковников. Шествовали они молча. На лице Андрея Дмитриевича была крайняя сосредоточенность. Он был, видимо, настолько отрешен от всего окружающего, что, когда я, поравнявшись с ним, поздоровался, он, никак не реагируя, прошел мимо…

Давление на Андрея Дмитриевича нарастало.

Встретившись в Москве в разгар кампании против него со своим бывшим коллегой по объекту, я поинтересовался, как же у них, среди теоретиков, решается «проблема А. Д. С.». И услышал: «Эта тема среди нас просто не обсуждается». Когда же осенью 1989 г. на международной конференции в Ленинграде мы разговорились с другим моим «однополчанином» Г. А. Гончаровым, он заметил: «Мы хотели в 1981 году в связи с 60-летием Андрея Дмитриевича послать ему коллективное поздравление. Обратились к начальству. Но нам запретили. Тогда мы послали индивидуальные поздравления…»

Общаясь в те годы с коллегами, я никогда не уходил от разговора об Андрее Дмитриевиче и не скрывал, что был его сотрудником. Я считал своим долгом делиться фактами, известными мне, и говорить правду.

Вспоминается один из осенних дней 1973 г., когда на правах заместителя председателя комиссии по проведению очередного эксперимента по мирному использованию ядерных взрывов я оказался на испытаниях далеко от Москвы, в безлюдном месте, в центре кызылкумских песков. До нас дошли газеты с волной организованных коллективных публикаций против А. Д. Сахарова. Два члена комиссии (от заказчика), прознавшие, что я работал у Андрея Дмитриевича, попросили меня рассказать о нем. В свободный вечер, когда подготовительные работы были уже завершены, а снаряженный ядерный заряд был опущен в скважину глубоко, на сотни метров под землей, и надежно заизолирован для предстоящего взрыва, мы не один час ходили взад-вперед между передвижными вагончиками-балками, в которых жили участники эксперимента, и говорили о «взбунтовавшемся» академике и «единодушных» газетных осуждениях его. Спустя годы, когда Андрей Дмитриевич вернулся из Горького в Москву, я случайно встретился с Е. А. Поповым — одним из участников той беседы. Он сразу вспомнил о давнем разговоре и, к моему удовлетворению, не увидел несоответствия между тем, что узнал тогда об Андрее Дмитриевиче от меня и из современных газетных публикаций…

В годовщину смерти Андрея Дмитриевича мы с И. Н. Головиным решили прогуляться по улице Живописной, протянувшейся почти по самому берегу Москвы-реки. К чудом сохранившемуся на ней среди новостроек простенькому двухэтажному восьмиквартирному дому, в котором И. В. Курчатов предоставил Андрею Дмитриевичу первую в его жизни отдельную московскую квартиру. Она запомнилась Андрею Дмитриевичу: «Осенью (1949 г. — Ю. С.) я позвонил (по совету Зельдовича) Курчатову с просьбой помочь мне в получении квартиры, вместо нашей 14-метровой комнаты (на четверых членов семьи. — Ю. С.) в „коридорном доме“. Курчатов обещал. Вскоре мы уже въезжали в огромную, по нашим меркам, трехкомнатную квартиру на окраине Москвы… Я. Б. Зельдович сострил по поводу получения мною квартиры, что это первое использование термоядерной энергии в мирных целях».

Мы подошли к дому. Посмотрели на два крошечных балкончика, обращенных к реке. Вспоминая, Игорь Николаевич сказал: «Андрей Дмитриевич был спокойным, мягким, приветливым хозяином. Эта квартира была пристанищем для его приездов в Москву после переселения на объект. Комнаты были пустые, неустроенные. Стояла скудная мебель…»

Через четыре года, став академиком, Андрей Дмитриевич переехал по соседству, на 2-ой Щукинский, в более благоустроенную квартиру в доме, на котором, надо полагать, будет установлена мемориальная доска. Но и новая квартира по своему убранству соответствовала духу ее хозяина, говорившего: «Может, это особенность моего характера, но я никогда не жил в изобилии, не знаю, что это такое».