Чтение онлайн

Но и для нас существует предел возможного. Если мы лишимся Андрея Сахарова, то Советское правительство поставит себя в положение, когда сама возможность диалога между сверхдержавами станет весьма призрачной.

Мы с женой не видели Сахарова с тех пор, как побывали на его даче в 1975 г., но внешне он выглядит почти как прежде.

В то время как мы представляли его председателю FAS Фрэнку фон Хиппелю, который сыграл ключевую роль в организации Форума [143] , и встречу с которым Сахаров просил нас организовать, телефон звонил каждые десять минут. Как всегда, на звонки отвечала Елена Боннэр. А ведь еще ей ежедневно приходится отвечать на пятнадцать или двадцать писем с мольбами о помощи. Андрей заметил, что «после операции с шестью шунтами так жить нельзя», на что Елена весело ответила: «В Бостоне меня называли „чемпионом мира“ по шунтам…»

…Сахаров явно волновался по поводу трех своих выступлений на Форуме [144] . Мы обсуждали главный вопрос — о связи между «Звездными войнами» и разоружением. Он с удовлетворением отметил, что моя двухстраничная статья на эту тему похожа на его собственную — тем, что призывает к «разоружению сейчас». Сахаров прочел шесть пунктов статьи и сказал: «Очень разумно». На следующее утро на Форуме он был напряжен; на него смотрело множество телекамер…

…Сахаров и Елена очень неважно говорят по-английски. Лучший способ общения с Сахаровым — это приготовить короткие тезисы, которые он мог бы прочесть.

Андрей прагматичен. Он пожаловался, что один американский посетитель призывал его поддержать такую нереалистическую идею, как замена всех многозарядных боеголовок однозарядными (Сахаров думает, что лучшее решение — это сократить число стационарных ракет наземного базирования, а затем перейти к вопросу о передвижных установках)… «При нападении со стороны СССР, — говорит Сахаров, — СОИ лишится своей „нервной системы“. Однако если разоружение пойдет успешно, то необходимость в таких системах отпадет сама по себе. Для того, чтобы Советский Союз отказался от принципа „пакета“, необходимо организовать международную кампанию».

Мы начали договариваться о терминах. Советский принцип «пакета» — это «увязка на переговорах»: никаких соглашений по разоружениям без договоренности по СОИ. Наша позиция — «увязка действием»: начать разоружение сейчас и прекратить его, только если будет развернута СОИ (позиция Сахарова) или будет нарушена узкая интерпретация договора по ПРО (моя позиция). Мы оба согласились в том, что мы за «условное» разоружение и что этот термин лучше, чем «взаимоувязанное».

Телефон продолжал звонить. Елена показала нам список посетителей на следующую неделю: перечень такой, как у посла большой страны. Ясно, что программа на следующую неделю будет заполнена скоро.

Андрей просит нас поддержать его в том, чтобы Форум был открыт для прессы не только в перерывах, но и во время заседаний; он еще не знал, что на закрытом характере заседаний настаивали именно западные члены оргкомитета.

В понедельник вечером после речи Горбачева и обеда в Кремле на 1500 персон мы приехали к Сахарову с Джеромом Визнером. Андрей был огорчен, когда узнал от нас, что на обеде был Горбачев, а он его не увидел. Сахаров сказал, что передал бы список оставшихся в заключении шести диссидентов; этот список был у него с собой. На приеме высшие советские официальные лица расхаживали, как конгрессмены на обеде в Конгрессе. Ведущий американский эксперт по СССР Северин Бялер шепнул, что такого не могло быть даже два месяца тому назад. Мы разговаривали с госпожой Горбачевой, Председателем Президиума Верховного Совета Громыко, президентом Академии наук Марчуком, видели Председателя Совета Министров Рыжкова, министра иностранных дел Шеварднадзе и секретаря Центрального Комитета КПСС Добрынина. Вокруг Сахарова было много народу, и Горбачев, окруженный кольцом собеседников и охраной, не был заметен на расстоянии. То, что Андрея не посадили на приеме рядом с Горбачевым, подтверждает, по его словам, что они «не просто забыли вернуть мне награды». Он исправно получал свою академическую зарплату, но был лишен правительственных наград — таких, как три Звезды Героя Социалистического Труда. Награды ему не вернули.

Интересно, что никто из высших советских официальных лиц не подошел к Сахарову, хотя присутствие его было всем заметно. Фотографы окружили его до речи в кремлевском зале. Из разговоров с разными людьми, мы догадались, что схожесть программ Горбачева и Сахарова — права человека, демократизация, противостояние программе «звездных войн», вывод войск из Афганистана — могла ослабить эффект выступления Генерального секретаря, и что, кроме того, Сахарова не любят некоторые функционеры, которых Горбачеву приходится «перевоспитывать».

На приеме Андрей разговаривал с Армандом Хаммером. Он пытался убедить Хаммера (по его мнению, безуспешно)в том, что его, Андрея, освобождение может стать отправной точкой для новой встречи в верхах, на которую Хаммер надеялся.

Андрей сказал, что в речи Горбачева он почувствовал неявную угрозу в случае нарушения Договора по ПРО распространить советский суверенитет над воздушным пространством также и на космос.

Елена выразила сожаление по поводу высказанного мной в одной из статей предположения, что о мрачных сторонах советской жизни Андрей узнал только от Боннэр, семья которой пережила сталинские лагеря. Андрей сказал, что еще на секретных «объектах» он видел колонны заключенных, охраняемых собаками, видел и женщин, которые были разлучены со своими детьми и получали возможность к ним вернуться, только от кого-нибудь забеременев. Он сообщил, что его правозащитная деятельность началась еще за три года до того, как он встретил Елену.

С А. Д. Сахаровым я не был очень близок, но наши отношения всегда были искренними и дружескими. Друзья и дружеские отношения — понятия трудно различимые, и часто этому не придают большого значения. Иное дело с Андреем Дмитриевичем, жизнь, позиция и судьба которого, словно удары горных ливней, легко размыли эти различия, внесли четкие разграничения — друг, недруг, прохладные отношения и отношения дружеские.

Впервые мы встретились в 1945 г., будучи аспирантами теоретического отдела ФИАНа. Знаменитым отделом руководил Игорь Евгеньевич Тамм — выдающийся ученый и человек, исключительно чуткий и заботливый, особенно к тем, кто нуждался в поддержке. Он и был научным руководителем А. Д. Сахарова. Моим же руководителем был Моисей Александрович Марков — человек необычайно скромный и порядочный. Мне, таким образом, тогда сильно повезло, так как я попал в настоящую научную среду.

Четыре аспиранта теоротдела были дружны. Двое, И. Таксар и я, жили в общежитии (на Малой Бронной, 18), М. Рабинович проживал неподалеку, а А. Д. Сахаров был тогда уже семейным, с женой и ребенком жил у родителей и иногда присоединялся к нам. Главные разговоры были тогда о физике, о квантовой теории частиц. Хорошо помню, что А. Д. Сахаров всегда выделялся независимостью суждений и уверенностью в достижении больших вершин в науке, хотя в общении с друзьями был мягок и скромен. Например, некоторые положения маленькой книжки Гейзенберга «Физические принципы квантовой теории» мы воспринимали с трудом и, как нам казалось, из-за недостатка своих знаний. Сахаров как-то с отчаянием говорил, что, наверное, все поймет, когда станет доктором наук. То есть его больше волновало преодоление научных преград, достижение же научных степеней он считал само собой разумеющимся. К слову, некоторые из обсуждаемых нами тогда вопросов так и остались открытыми, а в решение других — вклад А. Д. Сахарова трудно переоценить.

Аспирантура — это не только учеба, но и активная общественно полезная деятельность. Мне запомнились поездки за город в 1945–1946 гг. за саженцами деревьев и последующие работы по благоустройству двора старого здания ФИАНа (надеюсь, эти деревья живы и сейчас во дворе на Миусской, 3). А. Д. Сахаров в полуспортивном костюме цвета хаки старателен, размерен в движениях. Высокий, с очень красивым лицом Христа, как мы шутили, хотя ему такая характеристика не нравилась.

Ложь он не терпел. Его неприятие лжи, несомненно, гармонировало с атмосферой теоротдела, характером самого И. Е. Тамма. Но в отличие от И. Е. Тамма, реагировавшего бурно на малейшее проявление такого человеческого порока, А. Д. Сахаров реагировал абсолютно спокойно и также только отрицательно.

Хотя А. Д. Сахаров был младше нас по возрасту, но его уверенность в себе делала его старше, особенно в вопросах науки. Аспирантская работа сопряжена и с трудностями, а иногда и с неудачами. В такие минуты слегка картавый сахаровский говор успокаивал нас. Говорил он ровно и всем нам одинаково. Правда, таких минут было за все время не так много, больше было дискуссий, фантазий и веселья, несмотря на тяжелое послевоенное время.

В 1948 г. И. Е. Тамм, вероятно по своей личной инициативе, рекомендовал А. Д. Сахарова и некоторых других молодых физиков на работу в атомном проекте. Я был несколько обескуражен. Дело в том, что мой отец умер в начале тридцатых в Семипалатинской тюрьме (ему не было предъявлено обвинений). Хотя я всегда писал об этом в анкетах, но опасался репрессий, тем более оказавшись в столь режимном предприятии. Поэтому я написал отказ, мотивируя желанием работать в своей республике, где, по существу, физической науки еще в то время не было. Думаю, что я поступил благоразумно, а свой отказ и прошения я сдал в ЦК в Москве (здание на ул. Куйбышева), куда нас пригласили для беседы.