Чтение онлайн

Советско-американские отношения еще никогда не были так плохи со времен Карибского кризиса в 1962 г. Если с нашей помощью в Советском Союзе верх возьмут политики умеренных взглядов, то госпоже Сахаровой позволят выехать за границу для жизненно необходимого ей лечения. Такое разрешение стало бы свидетельством того, что Советы в некоторых вопросах стали проявлять добрую волю. Если же Сахаров и его жена погибнут в Горьком, то это послужит для нас зловещим признаком: как минимум, на протяжении жизни целого поколения научному и культурному обмену между нашими странами будет положен конец.

Сегодня мы присутствовали на торжественном богослужении в честь наших бакалавров. Это важный день в жизни каждого из нас. Многие из нас в Соединенных Штатах, в странах Западной и Восточной Европы восходят в своих убеждениях к религиозной традиции. Религия несет идеалы социальной справедливости, мира и в конечном счете стимулирует научные открытия. Я хотел бы закончить свое выступление словами из обращения Моисея к народу Израиля (Второзаконие, 30,19):

"Жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жить тебе и потомству твоему".

"Избери жизнь!" — это заповедь религии, гуманизма и науки. Это главная Весть, которую несет нам Андрей Сахаров.

Жизнь великого человека продолжается в его делах и освещается воспоминаниями современников. Работа и мысль Сахарова затрагивали очень многих, и каждый будет помнить его по-своему. В эти очень короткие заметки войдут исключительно мои личные воспоминания.

Впервые я услышал о Сахарове в конце шестидесятых годов в связи с двумя его блестящими идеями в теории гравитации и космологии. Эти идеи оказались очень близки тому, чем занимался мой отчим Оскар Клейн. Мы с Клейном часто говорили на эти темы; работы Сахарова произвели большое впечатление на нас обоих. Гипотеза Сахарова об индуцированной гравитации потом широко обсуждалась. Ей был посвящен большой обзор С.Л.Адлера, опубликованный в "Review of Modern Physics" в 1982 г. Это была попытка получить классическую эйнштейновскую гравитацию как следствие радиационных поправок при рассмотрении квантовых полей материи на гравитационном фоне. При этом также обходилась главная (и до сих пор неразрешенная) трудность с квантованием самой теории Эйнштейна. Хотя аналогичные идеи высказывались и ранее, в рамках обычной квантовой теории поля, мысль о том, что квантовые поправки могут генерировать собственно геометрию как эффективное действие, представляла в то время совершенно необычную форму «объединения», в которой фундаментальными составляющими были фермионы. Хотя эта программа встретилась с собственными проблемами расходимости, с которыми Сахаров боролся в последующих публикациях, и в своей первоначальной формулировке не была реализована, она открыла новые пути объединения гравитации и материи, диаметрально противоположные классическим эйнштейновским идеям. В определенном смысле последующее развитие супергравитации и особенно теории струн находится в русле идей Сахарова. Интересно также, что другой выдающийся физик, Я.Б.Зельдович, предпринял похожую попытку получения "индуцированного электромагнетизма", который, совместно с тем, что предлагал Сахаров, свел бы все известные в то время калибровочные теории к эффектам материи.

Вторая идея была по крайней мере столь же нова, сколь и первая, и оказала глубокое влияние на развитие современной физики. Речь шла о «состыковке» гравитации, космологии и физики частиц — о возможном объяснении барионной асимметрии Вселенной. Сахаров попытался количественно объяснить возникновение этой асимметрии открытым незадолго до этого СР-нарушением в сочетании с постулируемой нестабильностью протона. Идея была выдержана в лучших традициях физики и имела последующее развитие — такое, как теория великого объединения. Двадцать лет спустя на Фридмановском симпозиуме 1988 г., к которому я вернусь позже, знакомясь с обновленными теоретическими построениями Сахарова, основанными на современных инфляционных моделях, я пережил радость узнавания.

Сахарову скоро суждено было стать гораздо более известным в совершенно другой области, в которой он явил миру те же черты — остроту ума, широту видения проблемы и оригинальность, но здесь от него также потребовалась высочайшее личное мужество. Несмотря на то, что правозащитная деятельность поглощала у него массу сил, Сахаров не переставал заниматься наукой. Расскажу лишь об одном эпизоде.

Когда приближалось 60-летие Сахарова, Л.Аббот и я заканчивали в ЦЕРНе работу по теории гравитации. Мы решили посвятить ее Андрею Сахарову по случаю юбилея; просвещенные коллеги сказали нам, что, бесконечно малый эффект этого жеста будет по крайней мере иметь правильный знак. ЦЕРН оставался одним из немногих западных центров, с которыми в те мрачные времена советские физики продолжали активно сотрудничать. Статья была принята в ведущий европейский журнал, но, к нашему изумлению, в гранках мы посвящения не обнаружили. Таково было решение редколлегии (а не издателя); они боялись поставить под угрозу присылку статей из СССР, хотя было совершенно ясно, что советское правительство высоко ценит престиж научных публикаций на Западе и не станет им противодействовать. Наши доводы, однако, не были услышаны. Поэтому мы решили просто восстановить посвящение. К нашей радости, оно прошло в печать. И особенно приятно мне было узнать (много позже, от самого Андрея), что Сахаров получил оттиски в Горьком и одобрил нашу работу.

Первый раз я встретился с Сахаровым весной 1987 г. на Четвеpтом московском семинаpе по квантовой гpавитации, организованном академиком М.А.Марковым. Сахаpов вызвал у меня чувство благоговения (редкость для физиков!). Наши советские коллеги явно испытывали то же самое: в истории физики такое уважение выпадало на долю лишь нескольких гигантов. Несмотря на пошатнувшееся здоровье и огромный «спрос» на Сахарова, он был целиком поглощен симпозиумом.

Одним из самых ярких моих впечатлений останется вечер, проведенный дома у Сахарова. Андрей пригласил нас с Джоном Уилером поговорить о физике. Это все еще казалось чудом — после недавнего его заточения в Горьком. Следуя инструкциям Бориса Альтшулера, который должен был быть нашим переводчиком, я пришел первым. Когда я поднялся наверх, Сахаров как раз шел в находящуюся поблизости квартиру, которую они только что получили. Он пригласил меня войти и подождать. Пока я был один, телефон звонил не переставая. Используя немногие русские слова, которыми владею, я просил звонить позже. К постоянным звонкам в этом доме, очевидно, привыкли. Звонили журналисты, правозащитники, просители. Тем временем вернулся Сахаров, появились Уилер и Альтшулер, Елена Боннэр вернулась из обычного московского похода за продуктами и удалилась на кухню. В СССР нас, иностранцев, кормили очень вкусно и обильно, но добывание пищи требовало, видимо, героических усилий.

Нас приглашали поговорить о науке, но времени хватило и на многое другое. Было ясно, что Андрей очень хорошо понимает английскую речь, но предпочитает сосредоточиться на физике, а не на чужом языке. Мы говорили о квантовой гравитации, космологии, а также теории струн, находившейся тогда на подъеме и очень его занимавшей. К концу вечера мы с Уилером чувствовали себя совершенно вымотанными; у нас, однако, было ощущение, что после нашего ухода Сахаров продолжит работать. Только Сахаров был в состоянии справляться одновременно с научной, общественной деятельностью и помощью тем, кто в нем нуждался. Сахаров заботился не только о человечестве в целом, но и об отдельных людях.

Следующий (и, увы, последний) раз я встретил его в июне 1988 г. на конференции, организованной в честь 100-летнего юбилея советского космолога А.А.Фридмана в Ленинграде. К тому времени роль Сахарова в политической жизни страны еще более возросла, и эта его общественная деятельность все больше отдаляла его от физики, к которой он так стремился. Я думаю, эта жертва стоила ему очень многого. Тем не менее он очень плодотворно и сосредоточенно работал в дни конференции. Свой доклад он посвятил важнейшей для себя теме, о которой я упоминал выше, — современным инфляционным моделям. Опубликованный вариант доклада содержит личный взгляд Сахарова на историю вопроса и читается с большим удовольствием. Он также включает маленький шарж на эксперимент на Пизанской башне, короткое стихотворение и автограф автора.

Сахаров оставил нам множество глубоких и оригинальных идей. Обстоятельства, однако, требовали от него заниматься не только наукой. Можно только гадать, каким было бы влияние Сахарова на физику, живи он в более благоприятные времена.

В соответствии с желанием С.А.Ковалева мы помещаем в книге его речь на траурной панихиде в Лужниках в день похорон Андрея Дмитриевича 18 декабря 1989 г.

Когда-то давно, кажется в начале 70-х годов, грязный пакостник написал об Андрее Дмитриевиче, — глумливо написал: "Простак!". Хотел унизить как можно больше, хотел облить самой черной грязью и нечаянно сказал правду. Вся жизнь Андрея Дмитриевича — полная, невыразимая, неслыханная простота. Он глубоко и ясно мыслил, говорил, что думал, и поступал так, как думал и говорил. Очень просто. По сути дела, у него никогда не было выбора. Так был устроен этот человек. У него не было выбора, что сказать и как сделать, потому что правда, ответственность и добросовестность — это неотделимые друг от друга черты его дара, его человеческого гения. У него не было выбора, заступиться или не заступиться; он заступался всегда. У него не было выбора, промолчать или не промолчать. У него не было выбора тогда, когда мерзавцы, назвавшие себя "черным сентябрем", пришли к нему в квартиру и, угрожая оружием, требовали подписать отречение от того, что он сказал только что. Ему протягивали текст. Он сказал очень просто, как говорил всегда: "Я никогда не подписываю ничего, что не написал бы сам или с чем не был согласен". У него не было выбора и недавно, когда под свист и топанье ногами, под шиканье и выкрики он упрямо выходил снова и снова на трибуну и говорил то, что думал, хотя этому поношению, стоя, аплодировали высшие авторитеты. Он не имел выбора, и это была черта его дара. И еще один глубокий и человеческий дар. Андрей Дмитриевич умел чувствовать чужую боль собственной кожей. Вот этот острый талант, острый и высокий, заставлял его не быть безразличным никогда. Нехотя, равнодушно, не стремясь к этому, он вошел в Историю, он давно там свой человек. Было сказано: "Не стоит село без праведника". Вот что же теперь? На нас лег дополнительный груз. На нас легли новые, высокие, нелегкие обязательства. Андрей Дмитриевич был человеком, который подтверждал свою точку зрения не словами, он подтверждал ее поступками, подтверждал ее фактами своей биографии. Он произнес все свои аргументы, все доводы налицо, и вот последний довод стоит перед нами. Говорят теперь о новом политическом мышлении. Он никогда не делил мышление на политическое и неполитическое, на новое и старое. Он просто всегда был правдив, ответственен и добросовестен. Говорят, что Сахаров имел привилегии: он, во всяком случае, не сидел в тюрьме. Это — неправда. Он сидел в тюрьме тысячи раз, с каждым из нас, с друзьями и с людьми, которых никогда не видел. И последнее. Вот, аргументы теперь не за ним, простак выложил все аргументы. Так всегда поступают простые люди, ничего не тая. Аргументы теперь за нами. Вот один из них — это море людей на этой площади. Пусть он не будет последним. Есть еще политические заключенные. Их мало: небольшая пермская зона да два человека вне ее. Андрей Дмитриевич умер за каждого из них, просто за каждого. Давайте добьемся того, чтобы их освободили.

Впервые я увидела Андрея Сахарова (иначе я его называть не могу) в сентябре 1938 г. в длинном коридоре старого университетского здания на Моховой, вблизи Ленинской аудитории. Здесь мы, студенты первого курса физфака МГУ, слушали лекции по трем математическим курсам. Физики еще не было, она была впереди. В аудиториях, выходящих в коридор, мы решали задачи под руководством ассистентов. Это называлось, кажется, упражнениями. Мы с Андреем оказались в одной группе № 13. В эту же группу попал и Е.И.Забабахин, пришедший с завода. Основная масса студентов была со школьной скамьи.