Он между нами жил... Воспомнинания о Сахарове (сборник под ред. Б.Л.Альтшуллера)
Шрифт:
Дорогой Андрей Дмитриевич!
Так как совершенно неясно, когда именно совершится следующая поездка к Вам сотрудников Теоротдела, я решил попросить кого-либо из Ваших детей отвезти Вам просимые Вами лекарства. Как Вы видите, это пока еще не все, что Вам нужно [88] .
Пользуюсь случаем сообщить Вам, что, как Вам уже телеграфировал В.Л.Гинзбург, Ваше письмо было вручено А.П.Александрову своевременно. В связи с этим хочу сообщить Вам также нижеследующее.
1. Ваше заявление о возможном выходе из Академии наук не будет иметь последствий. Такого пункта о выходе в Уставе АН нет, а исключать Вас не собираются. Вы по-прежнему будете числиться академиком.
2. Ваше заявление о возможной Вашей голодовке вызывает большое огорчение. При теперешнем состоянии Вашего здоровья это жизненно опасно. По опыту прошлого года Вы знаете, что никакой шум за границей не приносит желаемого Вами результата. Это пустое сотрясение воздуха. В этом же году и этого не будет, так как о начале Вашей голодовки никто во всем мире даже не узнает. Поэтому я убедительно советую не совершать таких опасных и заведомо бесполезных в смысле Ваших целей поступков.
Не знаю, получили ли Вы уже мое письмо, посланное через ФИАН. Я там написал подробнее о лекарствах, в частности о том, что нормальная дозировка Ноотропила не 3, а 6капсул в день.
Всего Вам хорошего, прежде всего — здоровья и уравновешенности.
9/IV1985 Ваш Е.Фейнберг
88
18. Как-то так сложилось, что на мне лежала ответственность за снабжение Е.Г. и А.Д. лекарствами. Андрей Дмитриевич присылал длинные списки, и мы раздобывали их либо в Москве, либо за границей. Один раз нужное редкое лекарство прислал Генрих Бёлль. Я все собирал, и их отвозили (см. Приложение).
Увы, это письмо (которое тоже, конечно, не остановило бы Андрея Дмитриевича) опоздало: 16 апpеля он начал третью голодовку [89] .
С ее историей, с теми же иллюзиями о значении протестов мировой общественности для ее исхода связан и один тяжелый эпизод, о котором я обещал рассказать, когда описывал свою с Е.С.Фрадкиным последнюю поездку в Горький 16 декабря 1985 г. Напомню, что это было после третьей — последней — голодовки А.Д., когда Елена Георгиевна уже уехала в США. Это был единственный за семь лет горьковской эпопеи (да и за все 45 лет с момента прихода А.Д. в Теоротдел и до его кончины) эпизод, который вызвал серьезное расхождение между мною и В.Л.Гинзбургом (а также несколькими другими сотрудниками Отдела), с одной стороны, и А.Д.Сахаровым — с другой. Речь идет об истории с «пакетом», о которой подробно пишет В.Л.Гинзбург в своих воспоминаниях в этом томе (см. также воспоминания Д.С.Чернавского).
89
19. В своей статье "Кому нужны мифы?" (журнал «Огонек», №-11 за 1990 г.) Елена Георгиевна цитирует п.2 этого письма (начиная со слов "Ваше заявление…"), но без последней фразы ("Поэтому я убедительно советую…") и не называет моего имени как автора. Она остро иронизирует по поводу этих строк: "Вот как!.. А „сотрясение воздуха" всегда помогало. Пока меня не заперли в Горьком, было опубликовано все, что Сахаров там написал" и т. д. Верно, героическая деятельность главным образом самой Елены Георгиевны сделала возможным спасение и публикацию написанного Андреем Дмитриевичем, но какое это имеет отношение к совершенно безрезультатным требованиям мировой общественности (об освобождении А.Д. и разрешении поездки Е.Г.), к ужасам бессмысленной голодовки? Я продолжаю считать, что сказанное в моем письме было правильно, и не вижу оснований для иронии. Впрочем, в этой статье Елены Георгиевны было немало несправедливых слов и по поводу других лиц. Она сама начинает ее словами: "Странное создалось положение. Я все время кого-то обижаю" (это неудивительно, ее статья написана вскоре после внезапной трагической кончины А. Д. Елена Георгиевнна проявила в эти страшные, горестные дни поразительное мужество и стойкость. Но ее состояние все же не позволяло быть этому мужеству и стойкости безграничными, а ее высказывани-ям- без исключения справедливыми). Я не испытал чувства обиды за себя, поскольку считал (и считаю) себя в этом вопросе правым.
В самом конце нашего с Е.С.Фрадкиным визита, поздно вечером, когда мы опаздывали на поезд и Фрадкин уже вышел, А.Д. узнал от меня, что мы не выполнили его просьбу, которую он, в отличие от нас, считал очень важной. Общее (четырех человек) pешение поступить именно так (мы считали, что иначе возникнет серьезная опасность, по крайней мере для двух ни в чем не повинных семей с детьми) было для нас нелегким. Но мы были убеждены в его правильности. Конечно, в тогдашних исключительно сложных обстоятельствах было трудно избежать какого-либо поступка, допускающего полярно противоположные оценки. Удивительно скорее то, что это был единственный такой случай. Впоследствии А.Д. написал в своих воспоминаниях сухо и очень кратко: "Я понял (но не принял) причину исчезновения одного из моих документов"(см. [1], с.15). Непосредственная же его реакция в тот момент была остро эмоциональной. Она выразилась сначала в его письме ко мне, написанным на следующий день. В нем содержатся и поныне тяжелые для меня строки.
Дорогой Евгений Львович!
Посылаю экземпляр статьи для отсылки. Я забыл отдать его в понедельник.
Я вынужден написать Вам, что испытал потрясение от нашего разговора в последние минуты Вашего приезда. Я задал свой вопрос больше на всякий случай, считая, что ответ обязательно будет совсем другим. Те опасения, о которых Вы говорили [90] , кажутся мне фантастическими (при случае я постараюсь это обосновать, то же, о чем Вы сказали, кажется мне недостаточной причиной в таком жизненно важном деле). Принятое Вами решение фактически поставило нас — или могло поставить — на грань гибели, — и Вы не могли этого не понимать. Я, вероятно, никогда уже (или очень долго) не смогу избавиться от возникшего у меня чувства разочарования и горечи. Я прошу Вас ознакомить с этим письмом Виталия Лазаревича.
17/XII85 С уважением,
А. Сахаров
Я надеюсь, что Вы и Фима не заразились от меня гриппом. Это меня очень бы огорчило! 18/XII85.
90
20. Конечно, это не был устный разговор. Мы писали на клочке бумаги. А.Д. боялся меня заразить, все было скомкано, я ограничился двумя фразами и не сумел объяснить ситуацию достаточно подробно.
Видно, что письмо написано после ночи, наполненной тяжелыми переживаниями. Все же он не отправил его сразу. Приписка, сделанная на следующий день, указывает уже на некоторое смягчение. А еще через два дня он послал моей жене и мне новогоднюю открытку:
Дорогие Валентина Джозефовна и Евгений Львович!
Поздравляю с Новым годом!
Желаю счастья и здоровья. Все хорошо, что хорошо кончается.
20/XII85 Ваш А.Сахаров
Впоследствии ни сам А.Д., ни кто-либо из нас не возвращался к обсуждению с ним этого вопроса, так что он не мог "при случае это обосновать", да и мы не разъясняли ему ничего. Первый наш личный контакт после этого эпизода имел место лишь через год, когда, как я пишу ниже, в день своего возвращения в Москву А.Д. приехал в Отдел и провел с нами такие теплые и радостные шесть часов. Пережевывать старое расхождение никому уже не хотелось. Конечно, его остро эмоциональные оценки, вроде "поставили нас (или, по крайней мере, могли поставить) на край гибели" и т. п., я со своей стороны считаю фантастическими, подобно тому, как он (по крайней мере, в тот первый момент, да еще не имея полной информации) считал фантастическими очень кратко и неполно сообщенные ему наши соображения. И все же засевшая внутри горечь от этого эпизода осталась у меня и поныне.
Но вернемся к началу третьей голодовки, 16 апреля 1985 г.
Нетрудно понять, чем кончился бы этот новый шаг навстречу физической гибели. Но здесь произошло чудо. Еще 11 марта, после смерти Черненко состоялся знаменитый Апрельский пленум ЦК, на котором руководство страной было возложено на М.С.Горбачева. Он был тогда совсем не известен широким массам, ему еще только предстояло завоевать авторитет и в народе, и в аппарате власти. По довольно достоверным слухам, избрание Горбачева было трудным и оказалось возможным лишь потому, что удалось избежать участия в заседании таких закоренелых брежневцев, как Щербицкий и Кунаев. 23 апреля Горбачев выступил на пленуме ЦК с программной речью, в которой прозвучали такие необычные слова, как «гласность», "социальная справедливость", «перестройка», которые удивляли, но им поначалу не придавали значения. Но уже 31 мая в Горький к Сахарову прибыл высокий чин КГБ. Из разговоров с ним Елена Георгиевна заключила, что "Горбачев дал указания КГБ разобраться с нашим делом. Но ГБ вело свою политику. Так что у них шла своя борьба, в которой было неясно, кто сильней — Горбачев или КГБ"(см. [2], с.129). Если такая борьба и шла (а это в высшей степени вероятно), то, пока А.Д. страдал от насильственного кормления в горьковской больнице, она развивалась очень быстро и в определенном направлении.
Как пишет в своих воспоминаниях А.Д. ("Горький — Москва…", с.4), 11 июля, т. е. промучившись почти тpи месяца, он прекратил свою голодовку, "не выдержав пытки полной изоляции от Люси и мыслей об ее одиночестве и физическом состоянии", и был возвращен из больницы домой. Но 25 июля он возобновил голодовку и через два дня был снова насильственно помещен в больницу. Он, конечно, ничего не знал о развитии упомянутой «борьбы» в верхах, однако А.Д. пишет далее (см. [1], с.7), что уже 5 сентября вновь к нему приехал тот же Соколов, который был у него 31 мая. Но "тогда Соколов говорил со мной очень жестко, по-видимому, его цель была заставить меня прекратить голодовку, создав впечатление ее полной безнадежности". "На этот раз (5 сентября 1985 г.) Соколов… был очень любезен, почти мягок… Соколов сказал: „Михаил Сергеевич (Горбачев) прочел Ваше письмо … [91] М.С. поручил группе товарищей… рассмотреть вопрос об удовлетворении Вашей просьбы". На самом деле я думаю, что в это время вопрос о поездке Люси уже был решен на высоком уровне, но КГБ, преследуя свои цели, оттягивал исполнение решения". Оно было исполнено еще через месяц, когда Елене Георгиевне было наконец официально разрешено поехать в США. Там ее сначала лечили консервативно, но потом все же сделали операцию на открытом сердце. Это в корне изменило ее физическое состояние, можно думать — спасло ей жизнь [92] .
91
21. По-видимому, имеется в виду письмо А.Д., посланное Горбачеву в последние дни июля, в котором А.Д. обещал "прекратить свои общественные выступления, кроме исключительных случаев" (А.Д. замечает в той же книге, что начал его писать за месяц до этого), если Е.Г. поездка будет разрешена.
92
22. В той же статье в «Огоньке» Елена Георгиевна пишет, что именно протесты мировой общественности и беспокойство государственных деятелей Запада принесло это освобождение для нее и А.Д., "а новое правительство или старое — дело второе". Согласиться с этим никак нельзя. Почему-то при "старом правительстве", в 1984 г., такая голодовка не помогла. Да и все годы ссылки почему-то "протесты тысяч иностранных ученых, „День Сахарова"" и все остальное, что Е.Г. перечисляет, не только не привели к такому освобождению, но положение все ухудшалось: осудили Е.Г. на ссылку, ужесточили режим, дошли до кражи сумки с рукописями А.Д., сопровождавшейся его временным отравлением и т. д. Мне кажется, эта оценка — "новое правительство или старое — дело второе" — глубоко несправедлива. "Старое правительство", если в чем-то и уступало, скажем, высылая Плюща, Гинзбурга и др. (повторяю: неясно еще, «уступало» ли или высылало в том же порядке, как Солженицына), то делало это "сквозь зубы", ничего не изменяя во всей остальной репрессивной политике. «Новое» же правительство освободило всех правозащитников. Не исключено, конечно, что именно потому, что во главе страны оказался Горбачев (а не Черненко, как было во время безрезультатной страшной голодовки 1984 г.), давление зарубежного общественного мнения помогло новому руководителю преодолеть сопротивление КГБ.
Андрей Дмитриевич вернулся из больницы уже совсем не тем, даже еще не пожилым человеком, каким он был до всех голодовок [93] .
Еще целый год истек, прежде чем к А.Д. пришла свобода, и притом с такой полнотой, о которой никто ранее и мечтать не мог. В течение этого, 1986 г., я и сам болел, и дома у меня сложилась ситуация, не позволявшая мне отлучаться. Поэтому наше с А.Д. общение ограничивалось перепиской. Однако благотворные перемены в стране нарастали и соответственно нарастали наши надежды на перемену в судьбе А.Д. Мы с нетерпением ждали их, ловили обнадеживающие признаки. Наконец наступил тот памятный день, когда поздно вечером представитель «органов» привел в квартиру А. Д. двух монтеров, спешно установивших телефон. Уходя, руководитель операции сказал: "Завтра к вам будет важный звонок". Этот звонок состоялся. Звонил М.С.Горбачев.
93
23. Как-то меня спросили: почему я так страстно уговаривал А. Д. не голодать? Ответ прост: я не хотел, чтобы он умирал, чтобы снова и снова испытывал мучения, которым его подвергали. Я знал, что власть не отступит, что протест всего мира для нее ничего не значит. А. Д. рассматривал как поражение и слабость воли неудачу голодовки 1984 года. На самом деле он проявил поразительное мужество, но результат был предопределен. Нетрудно представить себе, чем окончилась бы и голодовка 1985 года, если бы генсеком был избран не Горбачев, а Гришин, или Щербицкий, или Романов. Я не сомневаюсь, что сам А. Д. считал, что своими голодовками он одержал победу над властью. Разубеждать его в этом было бы жестоко. Более того, быть может, именно уверенность в этом придала ему новую веру в свои силы и помогла в последующей борьбе. Пусть так. "Все хорошо, что хорошо кончается".
Я узнал об этом через два-три дня из рассказов тех, кто слушал иностранные «голоса». Говорили нечто невероятное: будто Горбачев пригласил А.Д. приехать в Москву и "приступить к своей патриотической деятельности". Я решил, что здесь ошибка, результат двойного перевода. Вероятно, было сказано "начать работать на пользу родине", а при переводе с русского на английский и обратно получилось "патриотическая деятельность". Узнав горьковский номер телефона- 2669560 — я, смеясь от счастья, позвонил А.Д.Спросил: "Когда же вы приедете?" Он ответил: "Елене Георгиевне нельзя выходить, если мороз ниже — 10°. Вот обещают в понедельник потепление. Если так и будет — приедем во вторник утром". Повторяя какие-то полуосмысленные слова, я, уже в шутку, сказал: "Андрей Дмитриевич, а вы помните? Во вторник в 3 часа, как всегда, семинар. Ну, ладно, не принимайте всерьез, вы будете измучены, и вообще будет не до того".
Во вторник 23 декабря, как я знаю по рассказам, рано утром, еще в темноте Е.Г. и А.Д. встречала толпа фото-, кино-, теле- и просто репортеров. Тьму рассеяли фотовспышки. Разумеется, смешно было ожидать, что А.Д. приедет на семинар (я только потом увидел хроникальные кадры, в которых, видимо, отвечая на вопрос какого-то репортера, еще на вокзале, он говорит: "Первым делом я поеду в институт"). Днем В.Я.Файнберг поехал к нему домой на своей машине, просто чтобы узнать, чем можно помочь (телефон на квартире был выключен). Но А.Д. заявил, что поедет в ФИАН. Ничего не зная об этом, я пришел в Отдел в 2.30 и застал коридор, гудящим от невероятной новости: А.Д. уже здесь, в своей комнате, где на двери висела та же картонная табличка с его именем (уже пожелтевшая за семь лет), что была до его ссылки. Стоял тот же старинный резной письменный стол, который перешел к нему после смерти Игоря Евгеньевича. Мы обнялись и в том же состоянии радостного возбуждения я повел его в конференц-зал института на семинар, где уже собралось много людей. Все уже знали и встретили А.Д. аплодисментами. Он сел на свое обычное место, а я как председательствующий стал говорить нечто беспорядочное. Начал, напомнив фразу, которую вразнобой произносят на сцене артисты, изображающие толпу и ее говор: "Что говорить, когда нечего говорить". А потом рассказал почему-то, как мы с И.Е. поставили А.Д. на аспирантском экзамене четверку (см. выше). И сам спросил: "Боже мой, почему я это говорю?" Ритус воскликнул: "От полноты чувств". Все рассмеялись.