Чтение онлайн

– Ты мне очень нравишься.

Я не ждала этого. Я не знала, что так бывает. Я знала, что должно пройти какой-то долгий путь, в конце которого стоит запись о количестве изданий, переизданий, отпечатанных экземпляров и страниц.

– Ты мне очень нравишься, ты не против?

Он протянул руку к моей спине.

– Не против? Я – за.

– Ты очень интересная. И красивая.

Я чувствовала, как он обнимает меня, как я упираюсь в его грудь, как его лицо приближается к моему, как должен случиться поцелуй. Время растянулось, в него вместилось столько мыслей, сколько разом в мою голову не приходило никогда. Я чувствовала его руку на своей голове, на своей спине, чувствовала, как выстреливает выдох из его носа, ударяясь мне в верхнюю скулу.

Нет! Это не со мной! Я могу мечтать! Могу совершать эксперименты, ходить в построения из слов, но со мной никогда ничего не случается.

Я чувствовала, как к краю моих губ прикасаются его губы, как меня слегка колет его щетина, как он делает что-то такое, что я читала в книгах про тюльпаны, врывающиеся в пучину наслаждения. Делает что-то, что он умеет и знает, а я – нет. Что я обманываю всех – и его, и себя. И я хотела одновременно замедлить каждое мгновение, перепрожить его снова, рассмотреть и почувствовать подробнее. Я хотела, чтобы он шел дальше, я хотела то, чего не знала, не пробовала и боялась. Я катастрофически не успевала за ним. А он уже прижимал меня к себе, был внутри моего рта, уверенно и ровно шел к намеченной цели. Я уже играла с ним в одном темпе, я слышала происходящее, как мелодию. Он остановился, отодвинув немного голову, посмотрел на меня, продолжил меня целовать. Уже совсем иначе. Потом еще каким-то другим способом. Потом я почувствовала, что мой предел достигнут, и в этот момент он остановился. Мы стояли молча, смотрели друг на друга, и было ощущение, что он удивлен не меньше меня.

И тут я рассмеялась. И он тоже рассмеялся. И не отпустил меня. Мы стояли, обнявшись, на берегу реки теплым летним ранним вечером. Людей было еще и уже не много, низко, совсем над нами, были ветки каштанов, закрывающие от лишних взглядов. Мы стояли, смеялись и слушали то, что произошло. Случилось оно – внезапное и безошибочное узнавание Своего в толпе. И не существовало до и после, эти была точка нуля, точка отсчета.

Как же хорошо забыть то, чего не может быть. Я вот сейчас все сильнее осознаю – сколько боли, но не зла, мне принесло мое бурное воображение. Жизнь происходит где-то параллельно со мной, а я ее воспринимаю с позиции наблюдателя. Прям, Гвидон с его «люди женятся; гляжу, неженат лишь я хожу». Я не могу играть во все эти отношенческие игры, мне противно до зубовного скрежета. Правильно говорить, правильно помолчать, поднять плечико, вставить «нет» там, где должно быть «да», создавать загадку там, где все просто. Как же так получилось, что я угадала с первой, даже с нулевой попытки – как должно быть. Ведь мне негде было подсмотреть. Кругом старшие семьи – сплошь мрак и, если не созависимость, так иная фигня. Как так получилось, что я сконструировала иное?

Я сейчас задаюсь этим вопросом по очень простой причине. Со мною снова не случилась игра в любовь. Признаться, на сей раз я почти что согласна была, почти пошла путем недомолвок и сопротивления, требующего взятия Измаила. Пишу, а надо бы пообедать. Только еда последние дни не лезет в принципе. Вот вместо еды у меня сейчас сплошное насыщение образами – кушаю вместо еды боль душевную столовыми ложками. Мой объект, теперь я только так буду его называть, чтобы не травить себе душу, предложил мне роль второй любовницы. Не прямо так предложил, но совершенно очевидно и неизбежно. Будь, говорит, в меня влюблена, милая, мне, говорит, это приятно и радостно. Я, говорит, жить, правда, собираюсь с другой, но ты будь рядом – мне от этого так хорошо! Как так можно? Ребят, ну вот как так можно вообще? Нет, спасибо, конечно, большое, что не обманул, мог бы и бритвой по глазам, я понимаю. Только я теперь глотать не могу, и ком в горле. Мне так надо, чтобы кто-то меня любил – тот, кого буду любить я. А это место, которым люди любят, мне, кажется, сожгли. Такое чувство, словно бы меня отравили, и я вижу, как яд расползается, часть тела зеленеет, покрывается струпьями и отваливается. Мне так больно никогда еще не было. Я, собственно, почему пишу-то? Потому что ничего не чувствую. У меня какая-то охранная душевная анестезия работает. Мне очень от нее сейчас страшно – страшно замерзнуть в этом состоянии. Как же хорошо, что надо ходить на работу и учиться! Просто передать не могу – как хорошо. Я сейчас там при деле, я занята, мозг занят. Можно быть в этой благословенной анестезированной коме законно. Сейчас вот допишу и пойду в читальный зал, а вечером, совсем после всего, зайду на ярмарку меда. Блин. Я даже не страдаю! Ужас! Ужас просто. Самый ужас – ведь это страдание придет…

Я сейчас немного макнусь в этот ужас – как опустить лицо в воду и открыть глаза – он мне так нравится! Он, черт побери, мне так нравится! Этот поганый предмет и объект. Ну какой же он классный, как же все могло быть интересно! И как же мерзостно, что я всем нутром чую, что именно интересно, а не хорошо. Что хорошо – это иначе. Что хорошо, мне показала моя голова. Показала давно, впечатала в сознание, запечатлела, отвратила от любого иного состояния. Почему я не согласна на интересное вместо хорошего?! Ну почему?! Почему я снова, и снова, и снова поступаю правильно и честно по отношению к самой себе и другим…

Что, интересно знать, вот прямо сейчас думают обо мне люди? Сижу на обеденном перерыве. Впереди – трехчасовой практикум, вечером – работа. Сижу над тарелкой с куриной лапшичкой и то судорожно дышу и сжимаю-разжимаю кулаки, то тупо смотрю в тарелку. И ничего не ем, а строчу в телефончик этот текст. Ндэ-э-э… Как бы так закончить, чтобы итог, резюме, цельность и красота повествования? Не могу. Все во мне оборвано, разорвано. Огромная у меня внутри кровавая дыра, полная кровавого месива и кровавой каши. Не могу красиво, только захлебываться могу. Нельзя сейчас плакать. Сейчас надо дожить еще полчаса и включить мозги вместо чувств. А вечером, после учеников, после меда… Ну там уж как-нибудь. Там можно будет идти до дома подскоком, благо будет уже темно, никто не увидит, не испугается. Нельзя ранить людей собою. Нельзя, потому что нельзя. Надо людей беречь, всех, даже совсем незнакомых. Надо сейчас поберечь себя, а то я лягу лицом в тарелку и ничего не буду делать, а только помирать. Или уже померла. Что-то не очень понимаю. Пойду. Пора.

Помните, в Амели есть фраза: «Время идет и ничего не меняется?» Ага, думали, что скажу – это обо мне. Нет, это не обо мне. Это как раз закончилось. Вообще все закончилось. Выжженная пустота. Вчера вернулась домой и поняла – отпустило. Прошло. Сегодня мой прекрасный Принц позвал меня погулять и «помириться». Я, дурочка, пошла. Ага. Что-то много междометий у меня получается на такой маленький кусочек текста. Слова тоже подзакончились.

В общем – я пришла в назначенное время в назначенное место. Стою напротив него, смотрю ему в лицо. И понимаю, что в каком-то другом мире, в каком-то другом времени происходит все иначе. Вся вот эта чепуха, все эти «я тебя тоже люблю, но не могу с тобой быть» – этого просто нету. Там я встречаюсь с ним сегодня, а он мне говорит, мол, чушь это все и ошибка сценаристов. И мы беремся за руки и начинаем новый этап биографии, тот, что вместе. А здесь, сейчас, то есть вчера, – я стою, а напротив меня стоит человек, который мне сил нет как нравится, от которого я, возможно, и детей согласилась бы родить… Стоит и мнется с ноги на ногу и не подхватывает меня на руки, чтобы внести в свою пещеру и заняться возможным продолжением рода. Нет, он стесняется, смущается, ему стыдно, он хочет восстановить мое о нем хорошее мнение. Он хочет выкрутиться. А я смотрю и вижу только одно. Вижу, как картинку-переводилку отрывают от листочка. Вижу, как образ расслаивается, как все то, что мне безумно нравится, остается на фантике, на яркой манящей обертке. Вижу, что реальный-то человек совсем другой. Вижу, что сама переводилка и отслоилась с дефектами, и не такая яркая, и кривая.

И он все меньше мне нравится.

Он говорил мне, что ему жаль, что так сложилось. Что я такая хорошая, и он так хотел бы чувствовать иначе. А мне непрестанно хотелось сказать только одно: «Целуй меня уже и перестань молоть чепуху. Или закрой рот. Другими способами им не пользуйся». И все эти сорок минут, что я слушала, шла рядом и по большей части молчала, у меня было ощущение, что мне делают внутриполостную операцию – выглядит все это ужасно, только вот боли я не ощущаю.

Он говорил и говорил. Он был очень рад, что я добрая, что я не грущу, что я все понимаю, что я ничего от него не хочу. Я же помнила, как тот, другой Он остановил меня на набережной действием вместо любых совершенно бессмысленных в любви слов. Я шла и помнила, что бывает иначе. У меня стойкое ощущение, что прекрасный Принц хочет с моей стороны каких-то действий. А мне вдруг стало скучно, стало совершенно не интересно.

Я вчера вернулась домой и просто легла спать. Ни поплакать, ни постараться не плакать, ни написать сто тыщ слов в дневник, ни самоанализа. Я пришла домой, переоделась, поужинала, почитала книжку по работе и легла спать. Сегодня я проснулась, съездила на учебу, поехала на работу, провела три занятия и вот сейчас возвращаюсь домой. Скоро моя станция, скоро мне выходить и ритмично, упруго топать ногами двадцать минут об асфальт, приближая свое тело к тому месту, где я поужинаю, дочитаю, предположительно, книгу и лягу спать.

Есть только во всем этом одна небольшая проблемка. Я сама. Дело в том, что во мне уже раскрутился маховик чувств. Огромный, с лопастями, похожий на Саяно-Шушенскую ГЭС. И сейчас он перемалывает меня саму, поскольку извне поступление событий закончено. Надо сказать, что у меня сейчас вообще есть три состояния – рабочее, удивленное, анабиоз. Рабочее функционирует на учебе и на работе. Анабиоз – дома. А вот удивление возникает в моменты, когда я остаюсь наедине с собой и вижу то, что со мной происходит.

Во мне возникло что-то такое прекрасное к совершенно реальному человеку. Такое сильное, неумолимое. И вдруг человек исчез, оказался совсем-пресовсем другим. Можно сказать – человека никогда и не было, а была только сенсимилья в моей голове, иллюзия. И я понимаю, что единственный путь, которым я могу сейчас следовать и который не приведет к саморазрушению – разобрать на запчасти вот эту ГЭС, возникшую из небытия. Я сейчас должна взять самое чудесное, что когда-либо возникало в моей душе, и собственноручно уничтожить. Прям притча по чертова Авраама или как там его, который единственного ребенка пошел боженьке в жертву приносить. Только у него был боженька, а у меня, кроме меня, никого нету. И только я себе судья. Так что я сейчас буду заниматься уничтожением части себя, в целях уберечь себя от самоуничтожения. Ох, ну ни фига ж себе, дорогая редакция. Берем пилу, жгут, йод. И отпиливаем кусок тела, чтобы гангрена не распространилась, и не умер весь организм.