Чтение онлайн

Ничего невозможно прибавить к словам: «Я люблю тебя. Я люблю тебя каждой частью себя. Ты замечательный человек. Я так рада, что ты есть. Я так рада, что ты меня любишь. В моей жизни не случилось ничего лучше, чем наша встреча». Ничего невозможно прибавить к словам: «Моя ненаглядная, милая, хорошая. Моя любимая, любимая. Я люблю тебя, жду тебя, я помню твой запах и тепло. Хочу к тебе вернуться». Все остальное – кучеряшки на раме вокруг картины.

А что же было? Что случилось со мной и что я чувствовала? Счастье.

Можно сколько угодно знать о том, какой уровень серотонина и мелатонина в крови должен быть для вызывания того или иного состояния. Можно читать и копить опыт, верить словам очень талантливых людей, умеющих называть процессы. Все это объяснит, и ничто из этого не даст состояние счастья. Тот покой, уверенность, доверие и радость.

Я лежала рядом и смотрела ему в глаза, а он улыбался от небольшого смущения, что его рассматривают, и тоже смотрел на меня. Я закрывала глаза и трогала носом и губами его руки, плечи, живот. Он приникал ко мне, вчувствуясь всем собой, запоминая и улавливая – какая я. Мы мало говорили и в основном о незначительном, о том, что сказать необходимо, вроде: «Тебе сахар в чай положить?» Мы обсуждали что-то, шутили, острили. Но все это делалось по привычке. А тем временем, пока рот произносил слова, мы впечатывались в сознание и жизнь друг друга. Если он подходил ко мне со спины, протягивал, например, руку к верхним полкам, я прикасалась к нему головой, лопатками, локтем. Касание, и снова по-отдельности. Когда я сидела рядом, он дотягивался до меня рукой или пальцами ноги, гладил меня по стопе – я тут.

Когда я рисовала его, а он рассказал вдруг, что при первой самой нашей встрече, той, что была с грибами и температурой, очень сильно захотел со мной познакомиться и совсем не придумал, как это сделать. Когда он включил «Ночь» Антониони, а я спросила: «Почему именно «Ночь»?» – и он сказал, что ничего не понял в этом фильме и хочет посмотреть его со мной, чтобы я объяснила, или чтобы понять самому. А я выключила, сказав, что у Антониони нужно смотреть «Забриски Пойнт». И он смотрел со мной всю любовную сцену в песках и весь арест. И потом поставил на паузу, помолчал, промотал до взрыва вертолета, сказал, что это гораздо лучше «Ночи». А я уложила его на спину и стала рассматривать руками. А он медленно и глубоко дышал.

Когда в моменты предельной близости, в те, где необходим гипнотический ритм, его не было. И все скомкивалось, останавливалось, превращалось в медленное объятие. А потом, в очередной раз я так повернулась к нему и так направила его за руки, прикоснувшись чуть выше запястий, что этот ритм появился, пусть и не обычным путем, возникающим единственно возможным способом. Когда я узнала его в ощущениях, а себя – так, как не знала никогда. Когда все это было, последовательность и очередность – разве это важно? Время умеет растягиваться и сжиматься. Чувства перетекают в ощущения, а душевные состояния в нервные импульсы. То, что трогают пальцы, видят глаза или слышат уши – превращается каким-то образом в то, что есть я.

Я проснулась среди ночи попить и открыть балконные окна, чтобы было не так жарко. Когда я вернулась в нашу импровизированную кровать и легла, он повернулся ко мне сквозь сон и обнял ногой и рукой. Я никак не могла, даже не знаю, что… Я знаю себя – то, что происходит со мной. Но неужели что-то, кроме мира в моей голове, еще есть? Люди могут чувствовать и переживать? Неужели я могу быть любима и нужна. Это не было сомнением. Это было открытием. Я любима, и я нужна. Тому, от кого все во мне превращается в здоровое и доброе.

Утром он проснулся первым. Когда проснулась я, рядом со мной из ванной доносился плеск воды, я пошла туда на звуки. Он увидел меня и улыбнулся. Мы очень давно не видели друг друга, мы чувствовали всю ночь, сквозь сон, но не видели глазами. Посмотреть – щекотно, нужно сощуриться, нужно пустить свет сквозь ресницы, чтобы стало более четко видно.

Есть огромная ложь, показываемая нам с экранов и страниц, что при встрече любящие целуются. Нет, они, мы, обнимают друг друга и очень тихо молчат, раскачиваемые гудением пульса.

Мы вкусно завтракали. Мы суетно собирались, поскольку протянули с выходом из дому. Мы весело бежали по улице. Мы светло и лучисто прощались – скользящий влажный поцелуй, выскальзывающая рука, взмах, взгляд глаза в глаза через стекло.

И остались одни. Он – со своей работой, о которой я узнавала потом из писем. Я – со своим летом, которое показывала ему рисунками.

Тогда только началось очень много времени, которое нам необходимо было пережить до какого-то следующего момента. И что же потом? Потом будет еще несколько встреч, и начнется учеба, а значит – самая обычная повседневная жизнь. К ней нужно будет приноравливаться. Долгая помолвка, так это раньше называлось.

Два года редких свиданий и навсегда, окончательно и полностью занятого сердца.

Вот я и вынула душу. Интересно, что остается после вынимания души? Сейчас такое чувство, что из меня вышла очень большая заноза и спала боль, пришла слабость. Страшно хочется спать, ручки и ножки дряблые дрожат. Хорошо, что уже совсем поздно. Хорошо, что завтра я увижу Н, что все это мне не будет хотеться рассказать ему. Ух, как вязало зубы и сложно было переводить мыслеобразы в образы-описания… Теперь нужно вспомнить, зачем я вообще начала эту главу? Хотелось туда попасть, это единственное, что… а, нет, вспомнила! Кстати, а ведь прошло! Вот это ощущение, что нужно срочно себя чем-то или кем-то занять. Лекарство, не иначе.

Ладно, пора заснуть, завтра нужно будет встать и прожить как-то до вечера. Вот так всегда – накануне сложных дней я мало сплю и много думаю. Ага, сейчас я снова не сплю и продолжаю писать, да, я это отслеживаю. А что же завтра, до пива и гранжа – ой-й-й, завтра мини-зачет, как хорошо, что я готова! Уф-ф-ф. А потом два занятия и обработка данных. Надо придумать способ, как не умереть за компьютером – неподвижность и сосредоточение, все как в гробу. А еще не налажать с учениками. Ну тут легче, это мне как-то каждый раз удается, в каком бы я ни была состоянии – хоть обдолбавшись эмоциями, хоть в сессию.

Конец ознакомительного фрагмента.