Чтение онлайн

— Вот что, Виталий, — обернулся Котов к Масленникову, — давай выгружаться. Приказываю: нарты, клипперботы, ручные рации — на лед. Каждому взять в заплечный мешок самое необходимое.

— Есть, — круто повернулся Масленников, выслушав старшего в нашей группе командира.

Особых пояснений к распоряжению Котова не требовалось. Самолеты стояли между торосами. Рулить отсюда некуда. Поток продолжал бурлить, ширился. Того и гляди могут затонуть машины.

Молча, без обычных шуток возились мы в холодной, насквозь промороженной кабине, перекладывая личные вещи из чемоданов в рюкзаки. Выносили на лед ящики, пакеты с неприкосновенным запасом, тщательно упакованные клипперботы, лыжи.

Сбежав по трапу на лед, я оглянулся на самолет. Мощный воздушный корабль — летающий дом наш! Как сиротливо, жалко выглядел он сейчас, стиснутый ледяными скалами… Если смотреть снизу, спереди, зеленоватая машина очень напоминала огромную жабу, присевшую на задние лапы, готовую к прыжку… Отсюда не прыгнешь вверх, не взлетишь ввысь…

Пескарев и Шерпаков делали из веревок лямки, в которые нам, возможно, предстоит впрягаться по очереди. Масленников и Черноусов, распаковав лыжи, проверяли их крепления.

Застегивая на левом запястье ремешок ручного компаса, я пытался прикинуть расстояние, которое нам понадобится пройти по дрейфующим торошеным льдам до Второй базы экспедиции. Километров пятьсот, пожалуй, будет. Ведь пойдем-то не прямиком. Вспомнился дневник штурмана Алобанова с примечательным названием: «На юг, к Земле Франца-Иосифа!» Из четырнадцати человек, которые весной 1914 года покинули затертую льдами шхуну «Святая Анна», до островов дошли лишь двое.

Мои мрачные размышления прервал Кекушев. Появившись в дверях кабины с плоским желтым ящиком и складным мольбертом, принадлежащим Масленникову, он спросил:

— Художество твое тоже грузить, командир?

— Перестань дурить, Львович, — отмахнулся тот.

— Зачем дурить? Я об искусстве думаю. Мировую картину напишешь, командир: «Бурлаки в Арктике»…

Все рассмеялись, и довольный Николай Львович унес мольберт и ящик с красками обратно в самолетную кабину.

Покончив с укладкой вещей и памятуя внушенное мне командиром правило «Беда бедой, а дело делом», я пошел в палатку готовить обед. Там было уютно, тепло. Михаил Михайлович Сомов храпел, едва показывая из спального мешка самый кончик носа. Острекин сидел рядом, держа руку на лбу спящего.

— Вот не вовремя он заболел, — вздохнул Остре-кин.

— Да, каково-то ему будет теперь идти пешком?

Михаил Емельянович улыбнулся спокойной и доброй улыбкой, сказал:

— А я думаю, все-таки не придется нам шагать. Еще полетим, наверное. Кстати, который час?

И, глянув на часы, поднялся:

— Моя вахта скоро. Пойду сменю Сенько, совсем закоченел небось.

По тому, как раскачивается купол палатки, можно было судить, что ветер усиливается. Что-то происходит сейчас там, за дрожащими полотняными стенками в таком холодном, неуютном ледяном мире? Но стремление к теплу оказалось сильнее любопытства, и я остался в палатке, терпеливо доварив до конца наш нехитрый обед: традиционные пельмени и какао.

К столу собрались все «масленниковцы». Пришел вроде в гости и Илья Спиридонович Котов.

Ели молча. Пообедав, Котов поднялся, поглядел на спящего Сомова, заботливо укрыл его еще одним меховым мешком. И, уходя, поманил Сенько и меня за собой наружу.

Морозный ветер ударил в лицо. Глаза зажмурились от яркого света. Одев темные очки, мы осмотрелись. В полынье теперь не было заметно течения. Но противоположное паковое поле еще более отдалилось. Мы прошли к палатке, в которой размещался котовский экипаж. Здесь от открытой воды до самолетных лыж было шагов двадцать, не более. За хвостом машины над новой, третьей по счету, гидрологической лункой работал Павел Афанасьевич Гордиенко.

— Вот что, друзья, — обратился Котов к Сенько и ко мне, — в ширину мы измерили наш островок — четыреста метров, а в длину сколько — пока неизвестно. Сходите-ка вдвоем на разведку.

Мы зашагали в глубь торосов по указанному Котовым направлению. Ледяные глыбы здесь были острые, высоченные. Пройдя шагов двадцать, мы оглянулись: самолетов уже не было видно в этом ледяном лесу. Однако не возвращаться же, в самом деле, ничего не разведав?..

Обходя торосы и заструги, проваливаясь в сугробы, мы прошли еще шагов шестьдесят и остановились. Путь преграждала неширокая трещина, похожая на ручеек. В ней была заметна струя течения. Перешагнуть ручеек опасно, лед обламывался с обоих берегов. Течение уносило глыбы, на наших глазах ручей превращался в реку.

Назад мы почти бежали, не забывая, однако, считать шаги. Торосами метров шестьдесят да по бугристой площадке, где стоят самолеты, еще столько же до противоположного края пакового поля. Не густо! Нет, это не длина нашего островка, а его ширина! Котов ошибся в своих измерениях. Мы с Павлом Кононовичем все время прибавляли шагу, дышали тяжело: «А вдруг и под нами треснет, и нам вдвоем поневоле придется начать самостоятельный дрейф».

Выслушав наше сообщение, Котов вздохнул:

— Да, дела… Что ж, подождем еще…

За минувший день наши радисты не раз связывались со Второй дрейфующей базой экспедиции. Находящийся там Кузнецов знал о наших бедах, сообщал, что готов вылететь к нам, как только мало-мальски улучшится погода. Но на Второй базе стоял туман. Да и у нас, в этом ледяном крошеве, сможет ли опуститься самолет?

В палатке тем временем проснулся Сомов. Заметно повеселевшим голосом он попросил чаю и, выпив подряд две большие кружки, снова уснул. Спали и остальные мои товарищи. Кое-как втиснулся между ними и я со своим спальным мешком. Купол палатки раскачивало ветром Лед потрескивал. Но как ни велико нервное напряжение, усталость всегда возьмет свое.

Проснувшись от холода, я сразу заметил, что навесная дверь палатки приподнята.

Неузнаваемо изменились окружающие нас льды. На месте открытой воды торчали острые голубые пики торосов, нетронутые снегом, будто только вынырнувшие из морских глубин. Они стеной подступали вплотную к нашему паковому полю, как раз напротив самолета Котова. Ближе ко мне против машины Масленникова на паковое поле вылезали одна за другой несколько тонких и ровных льдин.

Если бы дело происходило на суше, я сказал бы, что за время моего сна произошла геологическая катастрофа. Но в океане это называется всего-навсего очередной подвижкой льдов.

Было четыре часа утра, наступил понедельник, 26 апреля, третий день нашей жизни на Северном полюсе, столь негостеприимном для нас.

Оживленно беседуя, к нам подошли оба командира и штурман Дмитрий Николаевич Морозов.

— Чудеса, Илья, — говорил Масленников.

— М-да, — соглашался Котов, — но чудеса в нашу пользу, Виталий…

Далеко за торосами, которые появились теперь на месте бурлившей вчера реки, у самого горизонта поднимался ввысь ледяной холм с нашим Государственным флагом. Тонкие льдины, громоздящиеся одна на другую и вылезающие затем на паковое поле, образовали кривую изогнутую полосу.