Чтение онлайн

Оказаться в такой ситуации ужасно: кажется, что весь мир «против тебя», что все хорошее в жизни уже в прошлом, и совершенно неясно будущее. Но если все неслучайно, и такие аварии тоже, то можно поставить и другие вопросы.

Почем у так?! Почем у я живу?! Почему я да же мог у начать новую жизнь?! И могу ли я отказываться от такого дара?! Конечно, нет! Я живу, а уже это бывает не со всеми, и, значит, «так было нужно» Но на вопрос «почему» каждый ищет ответы сам…

В следующей части дневника – самый сложный период, когда я уже вполне могла воспринимать действительность, как это делают все, но еще выглядела «слабоумной» для незнакомых и «человеком сложной судьбы» для друзей. Тогда начиналась депрессия – я еще не могла толком говорить или улыбаться, но уже вспомнила многое, что знала раньше (замечала чужие недостатки, видела чужие ошибки и раздражалась от всего). И действительность этому ужасному настроению соответствовала…

Но я понимала: если ничего не делать, то все так ужасно и останется…

Раньше мне было всегда комфортно, а в этот период я была настолько энергетически истощена, что видела только плохое. Я сама этого не понимала – а ведь хорошее и в отношении ко мне тоже было! Но я ограничивалась иронией в дневниках…

У меня было образование, и я помнила многое из учебников, но выглядела умственно отсталой, и все общались со мной соответственно. И я готова была променять свой диплом на умение ходить и говорить… Каждый поход в магазин был испытанием: продавцы смотрели с «понимающим» видом, размашисто жестикулировали и потом активно обсуждали все за моей спиной. Все искренне меня жалели, но именно этого мне хотелось меньше всего. Я плохо говорила и только в бешенстве каждый раз думала: «Вот только не надо меня жалеть!».

Имелось в виду, что не надо чувствовать себя лучше меня… Жалость начинается с некоего чувства высокомерия и снисходительности, и даже скрытого удовлетворения: «хорошо, что это не со мной». Хорошими примерами могут быть известнейшие актрисы: таких историй много и в мировом и в советском кино. Успешные актрисы кружили головы поклониикам, вдохновляли и сводили с ума своей красотой, а потом старели и умирали в одиночестве… Как их «жалко», да?!

Еще в качестве примеров можно вспомнить и то, каким превосходством всегда наполнены слова «Да мне тебя жалко!» или «Мне вас жаль!»… По-настоящему важными становятся не жалость, добрые слова или даже сердечное тепло, а именно содействие и участие, когда к заботе прибавляется и постоянная и практическая помощь, необходимая для облегчения страданий. Сострадание – это нечто гораздо большее и благородное, чем жалость.

Со временем я немного научилась говорить, но могла делать это только медленно и очень хрипло, иногда путала слова. И меня уже перестали «жалеть», а принимали просто за сонную алкоголичку. Реагировали по всем правилам и предлагали сначала «проспаться», а уже потом начинать любые дела. Со временем я привыкла к таким эпизодам, перестала переживать и даже забавлялась, описывая их в дневнике.

Хотя, именно такое отношение спасло меня от некоторых желаний. Желания спиться, например – такого простого и предсказуемого в подобной ситуации, даже не возникало. Просто потому, что я не могла с таким лицом и с таким голосом покупать условную бутылку водки. Меньше всего я чувствовала бы себя красавицей или звездой.

Вот примерно так начинался каждый мой день в течение года. Это страницы из тетрадки с упражнениями для восстановления речи, написанными логопедом (я бы так ровно не сумела). Я должна была произносить это вслух, восстанавливая голос и артикуляцию. Я делала такие упражнения утром, днем и вечером. Да просто, чтобы снова разговаривать.

В первый месяц занятий логопед «по программе» оставляла мне и домашние задания, помогающие вспоминать слова (упражнения на толкование слов, нахождение синонимов и т. д.) – эти примеры тоже есть «в картинках».

Один из них вызывает мою улыбку до сих пор: логопед написала «грация», и я должна была это слово пояснить. В качестве толкования я написала «тонкое поведение» (и я понимаю, что имела в виду – синоним к «изяществу»), и доктор исправила: «красивое движение». Но я и сейчас, уже все вспомнив и восстановившись, все равно написала бы тот, первый вариант.

Бывшие «телевизионные» коллеги не появлялись (хотя, вроде мы так весело дружили), но, действительно, может, это и хорошо. Я помню, когда, например, в гости заехала солистка «Тату» Юля Волкова, то я очень оценила такое участие и действительно настоящие человеческие отношения, но с ужасом представляла, как меня, наверное, «жалко». Хотя, Юля, думаю, «все понимала»… но были же и многие другие!

Впрочем, недавние коллеги не исчезли совсем: когда мне позвонил хорошо знакомый редактор с канала MTV я все равно и конечно обрадовалась! Возможно, потому, что после реанимации прошли всего пара месяцев, и я еще не успела погрузиться в раздумья и в депрессию… Однако редактор звонил «по делу» – хотел попросить в долг. Я еще не умела толком ходить и говорить, но не могла не спросить его с привычной иронией, слышал ли он о том, что со мной произошло. Тот ответил, что да: он знает все про аварию и про долгую кому, но ему сейчас нечем «платить за квартиру», и вот поэтому он обращается с такой просьбой. Ну, я еще не могла оценить абсурдность ситуации и поступила привычно: конечно, я одолжила ему деньги. Больше я их не видела и через пару лет с грустью уже вспоминала эту сумму, как «гигантскую». Впрочем, эта история не поставила печать на моих воспоминаниях о телевизионном мире, была и другая (я пишу о ней в дневнике)!

Не знаю, откуда пошел такой слух – что я плохо соображаю и никого и ничего не помню, но и через несколько лет многие бывшие коллеги (да и врачи, помогавшие мне в самом начале восстановления) по телефону и при встрече спрашивали: «Привет, Беата (или Аня), ты меня помнишь?». Со временем я привыкла отвечать: «А ты меня?»…

Окружающим невозможно было сказать или показать, что я понимаю значительно лучше, чем им кажется. Мои речь и мимика пугали еще больше: поэтому я научилась молчать и прятать рассеянный взгляд. В дневнике я описала несколько историй о том, как люди на него реагировали, а в зеркало я почти перестала смотреть.

Меня поддерживали немногие друзья, и я уже тогда радовалась, что их было немного. При встрече любые мои знакомые сравнили бы меня в прошлом и в настоящем – которое было ужасно. Выглядела я тоже ужасно и легко могла улавливать испуг и ужас в глазах своих собеседников, что не могло придавать мне сил. Поэтому я иногда даже сознательно не отвечала на некоторые звонки своих знакомых, чтобы избежать подобных эмоций.

Особенно стабильны и настойчивы были бывшие коллеги-журналисты. У меня остался старый номер телефона, известный многим по работе, и мне регулярно звонили разные корреспонденты, задавая вопросы о шоу-бизнесе. Из их вопросов было очевидно простое любопытство, но с моими заторможенными реакциями это становилось понятным уже только после разговора, когда посылать было уже поздно… В течение двух лет они спрашивали про группу «Тату», потом «ошибались номером» и спрашивали какую-нибудь Изольду Тимофеевну.

Мне стоило столько сил поддерживать ужасный, но «статус-кво», а звонки этих любопытных ребят очень легко нарушали это условное спокойствие и снова заставляли меня бессмысленно и сильно переживать…

С незнакомыми людьми, даже в магазинах, разговаривать было, ну, просто невозможно! Думала-то я быстро, но сказать быстро ничего не могла… Сначала незнакомцы или продавцы пугались моего рассеянного вида и говорили как с душевнобольной, потом с удивлением оценивали мои реакции как вполне «адекватные», и в итоге почти всегда говорили: «Ой, а я думал(а), что…» (ну, тут были вариации, но смысл был один – они думали, что я невменяема). После этого, конечно, надо было улыбаться, но одновременно я привыкла внутренне усмехаться: «А ты не думай – тебе не идет!». Вряд ли моя улыбка в такие моменты была жизнерадостной и добродушной – ну так, образцовая вежливая улыбка… И как же я хотела исчезнуть!