Чтение онлайн

Роман поворачивается, смотрит на него с тем же выражением, и его взгляд встречается с моим.

— Она посильнее маленького, милого аллигатора, — говорю я с благоговением.

— Что? — смущенно спрашивает он.

Я качаю головой и бросаю остатки фонарика на лестницу.

— Ничего. Продолжай, — говорю я ему, провожая его.

Папе придется починить эту чертову штуку, пока я случайно не навредила кому-нибудь.

Когда мы поднимаемся по лестнице, я начинаю подумывать о том, а не пойти ли мне в комнату. Роман только что показал, что у него все еще наблюдается склонность к насилию. Я не уверена, насколько умно было бы пойти за ним в его комнату. По-видимому, мои ноги играют против меня, поскольку продолжаю тупо идти за ним.

Он поворачивается ко мне, когда доходит до своей комнаты, и вздыхает.

— Не вздумай убегать прямо сейчас. Хотелось бы знать, почему ты чуть не надрал задницу парню за то, что он назвал меня по имени. Я ведь ударила его первым.

— Он поднял свой кулак. В любом случае, почему ты его ударила? — возражает он.

— Моя рука сделала это. А не я.

— Твоя рука схватила меня за задницу, но не ударила. Что случилось? — Сейчас в его тоне нет даже намека на игривость.

Я действительно не хочу объясняться в коридоре, поэтому протягиваю руку и открываю дверь в комнату, идя прямо перед ним. Он следует за мной, а я сажусь на кровать, чувствуя себя неудобно, находясь на виду, когда неловко переодеваюсь.

Роман стоит, прислонившись к большому комоду, скрестив руки на груди. Я не знаю, как эта привычка перешла от него ко мне, но я пожимаю плечами.

— Джилл — это прототип. Это умная рука, то есть она учится изо дня в день. Она считывает проецируемые команды и реагирует соответствующим образом. К сожалению, теперь она стала слишком умной, и мои внутренние мысли теперь работают как спусковой крючок.

— Я тоже так подумал. Что он сделал с тобой, чтобы ты захотела его ударить?

Я закатываю глаза.

— Этот умник как-то сделал мудрое замечание о том, как я лишилась руки. Нет, не было никаких венерических заболеваний. Ведь это, действительно то, что думают окружающие? — спрашиваю я, глядя на него.

— Я не обсуждал это ни с кем, кроме тебя, поэтому не знаю, что думают люди, — говорит он, все еще наблюдая за мной.

— Так или иначе, я вспомнила, как хотела надавать ему по лицу, услышав, как он во всеуслышание трезвонит об этом. И… моя рука отреагировала. Джилл нужно обновить.

Он расслабляется, как будто я сказала что-то, что он хотел услышать. Не знаю, почему.

— Я подумал, что он мог сделать что-нибудь и похуже. Я на грани. Сорвался, не подумав.

— Почему это? — любопытствую я.

Он делает глубокий вдох.

— Как ты потеряла руку? — спрашивает он.

Он мастер отвлечения внимания от чего-то неприятного.

Поскольку в его глазах не прослеживается ни капли удушающей жалости, я решаю рассказать ему.

— Я немного склонна к несчастным случаям, как ты, наверное, уже заметил, — говорю я ему, стараясь сохранить легкость в голосе. Он кривит губы. — Так или иначе, у папы была машина, которую он создавал, чтобы перерабатывать металлы для технологической высокотемпературной обработки. Мне едва исполнилось двадцать, и я решила открыть свой ювелирный бизнес. В то время у нас не было много денег, поэтому он делал все, что ему было нужно, из отходов со свалки — да, на нашем заднем дворе есть свалка. Мы настолько дрянные. Но какие есть. Я использовала этот мусор для создания украшений. Я научилась нагревать металл и гнуть его по своему собственному желанию. Я также использовала его машину для дробления металла, когда куски были слишком большими, чтобы вставлять их прямо в расплавитель. Нет, я не знаю технической терминологии, и никогда не хотела ее знать.

Он переваривает услышанное, устраиваясь поудобнее у комода, и я вздыхаю, вспоминая самый страшный день в моей жизни.

— В машинке застрял кусок, и я выключила машину, чтобы дотянуться и выбить кусок. Но я споткнулась, въехав бедром в кнопку питания, как раз тогда, когда моя рука была прямо в машине. Короче говоря, я просто вытащила оттуда искалеченную конечность, а мой отец позвонил в 911. Я потеряла руку до локтя, и создание украшений одной рукой стало чертовски сложной задачей.

Он вздрагивает и отводит взгляд. Я не уверена, что это — яркие образы, которые заставляют его отводить взгляд, или он скрывает жалость, зная, что мне она не нужна.

— Но из этого вышло что-то хорошее, — продолжаю я, пожимая плечами. — Папа начал заниматься протезированием. Он получил свой первый грант за руку, которую сделал специально для меня. Он спроектировал ее таким образом, что я могла зацеплять украшения, пока работала над ними, используя здоровую руку. Потом была очень реалистичная рука специально «для выходов». Потом рука для плавания. Мало-помалу он добрался до разработки умной руки. Создание искусственных ног потребовало немало времени, но руки… нужно быть очень богатым, чтобы позволить себе хорошую руку. Папа пытается клонировать технологию от Джилл более доступными методами, чтобы каждый с ампутированной рукой мог получить ее. Он сделал много денег в этой области и любит изобретать новые руки для меня. Я начала шутить про руку ради него. После аварии он считал себя виновным в ней, и его вина всегда давила, а я терпеть не могла видеть боль в его глазах… как будто он подвел меня. Сначала я притворялась, что все в порядке. Затем, с помощью Лидии и Хенли, со мной действительно все стало нормально.

Он изучает меня, как будто впитывает все это.

— Когда в той неравной схватке мне раздробили колено, мне сказали, что я снова буду ходить, не хромая, но что я никогда не смогу заниматься спортом. Иногда бывают дни, когда колено болит сильнее, иногда меньше, но потеря возможности заниматься баскетболом… это куда больнее, чем физическая боль, которую мне пришлось вытерпеть, чтобы снова ходить, — тихо говорит он мне.

Я медленно киваю.

— Ты не знаешь, насколько часто ты пользуешься своей конечностью, пока она внезапно не исчезает, — говорю я, подтверждая и отмечая ход его мыслей.

— По крайней мере, мне удалось сохранить ногу, — говорит он со вздохом. — Я долго купался в жалости к себе. А ты так прекрасно это перенесла.

— Не всегда было так прекрасно. Я тоже погрязла в персональной яме жалости. Это часть процесса исцеления, — говорю я, пожимая плечами. — Ты скорбишь о том, что потеряешь больше, чем ничего. Я же просто научилась приобретать новые вещи. Не говоря уже о том, что мне повезло даже пережить потерю крови, так что для меня все было в перспективе. Принятие исцеляет всех.

Он улыбается, снова кивая, рассеянно глядя на меня.

— Ты сожалеешь о той драке? — спрашиваю его я, подтягивая колени к груди.

Я действительно хочу снять эту руку, но также хочется знать о нем еще больше.

— Ни капельки, — говорит он со вздохом, снова встречая мой взгляд. В его глазах не отражается ничего, кроме правды. — Если бы мне пришлось делать это снова и снова, я бы все равно ввязался бы в ту драку.

— Почему? Потому что они навредили тому парню из твоей команды? С ним все обошлось.

— С Виком все обошлось. Просто сотрясение мозга, — соглашается он. — Когда они использовали тот дешевый прием и повалили его на корт, я играл с огнем в тот вечер, где ставкой была моя жизнь. Я подбрасывал и закидывал в корзину. Сколько бы раз я не подбрасывал, мяч оказывался в корзине, не считая двух или трех раз. Закончил с тройным дублем и остался самым результативным игроком в игре в истории «Трояна» тем вечером. Мы поехали на чемпионат штата по результатам этой игры. Драка не имела никакого отношения к Вику. Я занимался этим на корте.