Чтение онлайн

Целью психоанализа почему-то принято считать расширение границ сознания, извлечение из подсознания всего возможного и забытого. Между тем для чего, собственно говоря, психоаналитик заставляет пациента мучительно вспоминать какую-нибудь «первичную сцену», вновь восстанавливать во всех подробностях, по крупицам, травматическую ситуацию? Ответ может быть один (даже если предположить примесь профессионального садизма у психоаналитика) — вспоминать пациенту приходится только для того, чтобы забыть. Ибо нечто мучительное, извлекаемое теперь психоаналитиком на свет божий, потому и причиняет пациенту страдания, что забылось им плохо. Оно забылось лишь на дискурсивном уровне самоотчета, т. е. лишилось собственного имени, но не забылось на уровне поведения и вот торчит, как заноза, присутствует, воспаляясь до невроза. Чтобы избавить пациента от страданий, психоаналитику нужно удалить его «занозу» и непременно обезвредить ее, т. е. назвать подходящим именем. Только тогда «нарыв» (невроз) пациента сам собой рассосется, сработает регенерация и восстановится нормальная взаимо-непроницаемость Богова и Кесарева.

Пожалуй, первым психоаналитиком был не кто иной, как Кант. Когда ушел любимый слуга Фридрих, прослуживший ему двадцать лет, Кант записал в своем дневнике: «Забыть Фридриха», — и подчеркнул эту запись двумя жирными линиями.

Специальные терапевтические процедуры, восстанавливающие «правило левой руки» на уровне данности, в качестве безотказно срабатывающей гильотины, ремонтируют и одновременно производят сознание как таковое в той мере, в какой оно может быть отделено от наполняющего его содержания. Существует вынесенный механизм сборки сознания, без включения которого пропечатка человеческой мерности едва ли возможна. Вход в полноту и определенность человеческого (Dasein) закодирован многообразно и перекрестно. Социализация, понимаемая приблизительно как сборка Dasein из экзистенциалов, до сих пор не стала конвейерным автоматизируемым процессом — процент ошибок здесь во всяком случае не меньше, чем в генетическом кодировании и распечатке, а видеологические мутации в большинстве своем столь же легальны, как и мутации генетические. Внешние выносные устройства, коррекции, в свою очередь, формируются методом проб и ошибок. По существу, все они лишены эксплицитно выраженной руководящей идеи дозировки фармакона. Речь не идет о системе непрерывной трансляции моральных деклараций, ибо как раз для бытия идеального модус самопровозглашения необходим. Но программы коррекции, отвечающие за широту просвета между горизонтами, за воспроизводство допуска, в самоотчете теоретического разума понимаются в лучшем случае диалектически, на основе принципа компенсации и аннигилирующих оппозиций. Дж. Хиллмэн сопоставляет это универсальное руководство к действию с аллопатической медициной. Он пишет: «Компенсирующее использование оппозиции — вот что происходит в аллопатической медицине, нашей официальной академической западной медицине. Выздоровление здесь означает противоход по отношению к болезни, действие в противоположном направлении. Цель — восстановить нарушенное равновесие. Врач-аллопат симулирует природные элементы или вводит чужеродные, но оппозиционные болезни элементы для восстановления утраченной гармонии». [77]

Принципиально аллопатичны не только утопии вроде платоновского «Государства», но и наиболее развернутые теоретические системы коррекции, такие как толкования сновидений Фрейда и психоанализ в целом. Элементы более тонкой фармакометрии, «гомеопатии», чрезвычайно существенные для структур практического разума, теоретически разрознены и затеряны чаще всего под рубрикой «имморализма» (Макиавелли, Ницше, ряд конфуцианских и даосских стратегий, идея microdose). Между тем моральная котировка видеологических процедур нарушает суверенитет чистого теоретического разума и является типичным примером экспансии идеального в Weltlauf, тем, что Гегель и Маркс называли «пошлостью». Экспансия может быть и спровоцирована первоначальной агрессией, неоправданным имманентным противопоставлением осознания допуска (нейтрального самоотчета) максимам морального законодательства. Ницше, например, вопреки названию одной из главных своих работ, далеко не всегда оставался «но ту сторону» аксиологии идеального, используя форму контрзаповедей для презентации результатов своих размышлений, как правило, глубоких и проницательных.

Гомеопатические мотивы (в той мере, в какой они эксплицированы) имеют, как правило, внешнюю форму парадокса, но без диалектического адаптера, без поспешной и иллюзорной попытки «снятия». Вот, например, как изложена гомеопатическая директива в одном из даосских трактатов:

«Когда на тебя готовится напасть тигр, не стоит пускаться в бегство и вообще вести себя подобно добыче. Но человек, лишенный бесстрашия, поступает именно так.

Можно принять облик льва и противопоставить ярость ярости, а силе силу. Человек, лишенный понимания дао, поступит так.

Можно уподобиться тигренку и стать частью тигра. Это разрушит ярость тигра изнутри и сделает его своей собственной жертвой. Знающий путь дао поступит так. Там, где стихия ищет противодействия, изливая ярость, мудрый не даст ей противодействия, и тогда прыгнувший дракон, оказавшись в пустоте, вцепится в собственный хвост». [78]

Изложенный принцип находит широчайшее применение по всему фронту человеческого — от совершенства мастера восточных единоборств до логики похмелья. Гомеопатическое уподобление вторгающемуся агенту представляет собой наиболее общий способ защиты субъектности как таковой — пройти сквозь Другого, оставшись собой, не позволив ему увлечь кораблик своего Я на буксире, — искусство маневра и ускользания, дозировка фармакона между ядом и бальзамом. Р. Барт, исследуя механизмы выживаемости «диктатуры буржуазии», дает сводку мифологем, которыми гарантируется прочность капитализма. [79] Среди них рассматривается и мифологема «прививки» — принцип, имеющий, по-видимому, куда более широкое, даже универсальное значение для конституирования субъекта в мире, особенно для конституирования длительности субъекта.

С принятия microdose начинается адаптация соблазна и создается возможность его последующего превозмогания и подчинения. Скажем, радикальные лозунги «новых левых» не отвергаются «в позе льва», а частично имитируются как элемент моды и встраиваются в истеблишмент. Происходит иммунизация субъекта («буржуазного общества»), тем самым субъект преодолевает опасность стать радикально другим (потерять аутентичность) в ходе дальнейшего или повторного взаимодействия с агентом. Широкий допуск избавляет от состояния непрерывной конфликтности, «пропуская» волны фальсификации вплоть до критической амплитуды. Более того, их энергетика суммируется с «внутренней энергией», например с волей субъекта, с экономикой общества. Тело субъекта подкармливается противодействием, подобно «пиявке» из одноименного рассказа Р. Шекли, а способность аккумулировать противодействие в собственную мощь есть минимальное условие всякой субъектности, формулируемое в приложении к человеческому субъекту как неразрушаемость ложью.

Субъект с узким допуском, вынужденный постоянно принимать «позу льва», обречен в горизонте длительности. Отсутствие иммунитета приводит к нарастанию полярности соблазна до грандиозных размеров, и при малейшей «потере бдительности» отложенный соблазн срабатывает во всю мощь. Фармакон, безвредный или полезный для других субъектов, пребывающих в полноте субъектности, вызывает немедленное отравление — утрату аутентичности, потерю самого себя: тоталитарная империя рушится, монах пускается в разврат. Человек сходит с ума, утрата вменяемости связана с непереносимостью себя самого — с неспособностью совместить с собой Другого. Лев, победивший многих тигров, побеждает «одной левой» — «правилом левой руки», которое наряду с другими гомеопатическими процедурами фармакометрии становится источником действительной мощи субъекта.

Архитектоника субъекта, обладающего Л-сознанием, а также всех квазисубъектов, частичных носителей такого сознания, в общих чертах ясна. Существует сфера идеального, где хранятся эталоны, обладающие свойством непрерывной видимости, т. е. видимости несмотря ни на что («немеркнущие идеалы»). Существует также сфера маргинального, всегда представленная лишь в иновидимости, — причем иновидимость может быть гораздо более яркой, чем собственная видимость сущности. Все симулякры высших порядков опознаются именно по создаваемому ими эффекту гиперреальности. Обе сферы трансцендентны друг другу, но имманентны чему-то третьему — тому, что мы называем гегелевским термином Weltlauf, вкладывая в него, однако, несколько иной смысл.

В океане Weltlauf растворено все многообразие происходящего, но решающие события, поддерживающие на плаву все остальное, могут быть описаны как непрерывная подделка эталонов (в свою очередь, имеющая множество горизонтов — от искусства до «всеобщей аферистики» и таких ее кругов, как экономика и политика). Исходными событиями являются разного рода фабрикаты — в этом смысле фабрика и особенно фабрикация могут служить основными метафорами человеческой деятельности. Товары, поступки, произведения искусства и другие фабрикаты непрерывно сравниваются с эталонами, и грубые подделки выбраковываются, остаются лишь лучшие, удачнее всего имитирующие видимость. Чрезвычайно важным моментом, настоящим регулятивом практического разума является принцип сохранения лучших подделок и выбраковки остальных фабрикатов — своеобразная «стратегия поощрения лжеца», когда отсекается явная ложь и допускаются ее сложные производные. Наконец, не менее важно вновь воспроизвести разность потенциалов в Weltlauf; хранилище эталонов еще и затем не допускает обратной корректировки, чтобы всегда было что подделывать: в прицеле фальсификатора всегда должна находиться некая истина — только в этом случае возможно высокое напряжение деятельности. Едва ли не главным практическим следствием «потускнения идеалов» является возникающий «дефицит приманок» для фальсификаторов; общество, в котором нечего подделывать, находится в состоянии помрачения, видео логического расфокусирования — это либо глубокая стагнация (общий упадок духа), либо дезориентация острия фальсификации. Если предметом симуляции является не мораль, не эталоны, хранящиеся в сейфе идеального, а нечто иное, например юность, — значит, налицо домен абсурда (скажем, сообщество вампиров из фильмов ужасов). [80]

В то же время симуляция эталонов идеального, расширенное воспроизводство иновидимости, находит опору не только в архитектонике Л-сознания, но и измерениях Weltlauf — мир уже устроен так, что гонки лжецов («всеобщая аферистика») вертят его движущиеся колеса, непрерывно длят во времени его raison d’etre.

Рассмотрим еще один пример в дополнение к уже упомянутым. Речь пойдет о происхождении Лжеца через плотные слои адептов учения (неважно какого) — скажем, «искренне верующих». Существует наивный критерий верности учению, или «чистоты рядов», который звучит примерно так: если в эти ряды смог затесаться Лжец, если данным учением смог прикрыться обманщик (честолюбец, типа etc.), то грош цена такому учению и такой организации... Критерий, конечно, абсурдный, ибо если ему следовать, то ни одно учение не превысит грошовой оценки.

Поскольку для лжи не существует непроницаемых преград (раз и навсегда установленных фильтров), то критерий недоступности для лжи теряет всякий смысл. Действительный критерий жизнеспособности — это неразрушаемость ложью, или прочность на излом. На уровне явления он прямо противоположен наивной точке зрения, вкратце его можно эксплицировать примерно так: если деятельность фальсификаторов не разрушает организацию, то она воистину прочна.

Возьмем самый обычный случай — проникновение в компактную группу нового адепта с целью «продвижения наверх». Поскольку «глубина веры» — внутренняя связанность целями организации — в общем случае затрудняет иерархическое продвижение, то априорное преимущество получает тот, кто просто принял правила игры и играет на дистанции — с внеположной позиции. Вполне естественно, что во главе иерархии оказывается наименее верующий — история конфессий, «братств», политических партий изобилует подобными примерами. Всматриваясь в элементы траектории нашего агента, мы сразу же отметим, что его продвижение будет легким — вплоть до того уровня, который уже занимают ранее вторгшиеся, т. е. «продвинутые», фальсификаторы. Здесь происходит быстрое взаимоопознание — начинается борьба за передел влияний, за «место под солнцем» и т.д. Организации, имеющие короткий период полураспада, т. е. слабые организации (подавляющее большинство политических партий), очень быстро накапливают критическую массу равномощных фальсификаторов, которые неизбежно «засвечиваются» во взаимном конфликте — разоблачают друг друга, «выводят на чистую воду» и, в конце концов, «рубят сук, на котором сидят». Острие лжи, потерявшее ориентацию, поворачивается внутрь и, вонзившись в своего квазисубъекта, убивает его. Прозрение всегда оказывается запоздалым - тот или иной лидер задним числом распознается как полнейшее ничтожество; но удивляться тому, что «такие люди нами правили», — это все равно что удивляться наступившей зиме.