Чтение онлайн

— Ты знаешь наизусть номер Хоакина?

— Ну еще бы, — горячо ответила она, будто ей даже в голову не приходило доверить такую важную информацию телефону.

Я закатила глаза. Все равно было слишком темно, чтобы Люси заметила.

— Продиктуй мне его.

Я заставила ее повторять номер раз за разом, пока я не смогла правильно назвать его Люси. Как малыш, который пытается запомнить собственное имя.

Эти цифры — второе, что я произношу вслух, проснувшись утром:

— Номер Хоакина — пятьсот десять, пять-пять-пять, ноль-один, двадцать пять.

Так я и провожу дни.

«Десятое сентября, номер Хоакина — пятьсот десять, пять-пять-пять, ноль-один, двадцать пять».

«Одиннадцатое сентября, номер Хоакина — пятьсот десять, пять-пять-пять, ноль-один, двадцать пять».

«Двенадцатое сентября, номер Хоакина — пятьсот десять, пять-пять-пять, ноль-один, двадцать пять».

«Тринадцатое сентября, номер Хоакина — пятьсот десять, пять-пять-пять, ноль-один, двадцать пять».

«Четырнадцатое сентября, номер Хоакина — пятьсот десять, пять-пять-пять, ноль-один, двадцать пять».

Нынешним утром я просыпаюсь и говорю себе:

— Сегодня пятнадцатое сентября, номер Хоакина — пятьсот десять, пять-пять-пять, ноль-один, двадцать пять.

Сегодня мы приводим в действие этап четвертый.

Мы не собирались затягивать. Вдруг о нашем плане узнают? Вдруг у Хоакина будет слишком много времени на раздумья и он струсит? («Такого не случится, — настаивала Люси. — Он ради меня на все готов». Пока она не видела, я снова закатила глаза.) А вдруг у нас будет слишком много времени на раздумья и мы сами струсим?

Вдруг что-нибудь сорвется?

Чем скорее, тем лучше, решили мы.

Так что все случится сегодня. Пятнадцатого сентября. За день до проб Люси. Их назначили задолго до того, как Люси сюда попала: 16:00 16 сентября.

— Времени навалом, — заявила я вчера, когда Люси уселась в идеальный шпагат в проходе между нашими кроватями. — Отсюда ехать всего пару часов, верно?

— Зависит от пробок.

— Пусть, но даже с пробками ты легко успеешь к назначенному часу.

— Мы не знаем, когда точно заканчивается обед.

— Уж точно после полудня, но до двух, так?

— Так.

Сейчас я напоминаю:

— Не забудь, мне некогда дожидаться ответа Хоакина. Ты уверена, что он выполнит все наши указания, хоть они и посланы с незнакомого номера?

— Он ради меня на все готов.

(Я гляжу в потолок, чтобы Люси не заметила, как я снова закатываю глаза. Когда она говорит о Хоакине, голос у нее становится до нелепости серьезным и медоточивым.)

Четвертый этап проходит за обедом в столовой. (Мы вели себя идеально, чтобы наверняка не лишиться привилегий.) Здесь придется действовать мне, потому что Люси сидит в другом конце зала, с остальными эрпэпэшницами.

Когда санитар жестом показывает, что я могу садиться, я не иду к своему обычному месту с тормозными девочками и Рядом-со-мной-Анни.

Сегодня я направляюсь к столу Королевы и ее подпевал.

Школьные заводилы меня никогда особо не интересовали. Все они одинаковые: наслаждаются своим клочком власти и похваляются им перед приспешницами. Королевы скучны, потому что они уже заняли подобающее им место: на самой верхушке пищевой цепочки школы (или психбольницы).

Я сажусь рядом с Королевой, чтобы подчеркнуть свое отличие от тех четырех девчонок, которые каждый день едят напротив нее. Хотя нет, не четырех. Сегодня их только трое.

— А что случилось с… — Тут я неопределенно машу рукой, поскольку не знаю их имен.

Девочки напротив молчат. Одна рыженькая, одна блондинка, а у последней волосы кудрявые и темные, даже темнее, чем у Люси. Отсутствующая тоже была блондинкой, но очень светлой, почти пепельной — даже светлее Агнес, — без пшеничного оттенка, как у той, что сидит сейчас по другую сторону стола. Каждая из подпевал очень хороша собой, совсем как девочки в свите школьных Королев внешнего мира.

Но глаза у них мутные, расплывшиеся, как нечеткая фотография. Несмотря на яркий свет флуоресцентных ламп, зрачки огромные из-за таблеток.

— Кару вчера отправили домой.

Голос у Королевы глубокий, на несколько октав ниже, чем у меня или Люси. Даже когда она сидит, заметно, что она выше меня. Похоже, раньше Королева серьезно занималась спортом. Но сейчас ее заперли здесь, где нет возможности тренироваться, — и мышцы размякли.

Ничего общего с фильмами про тюрьму, где заключенные неустанно тренируются во дворе, считая дни до освобождения, когда бывшие арестанты смогут отомстить тем, кто отправил их за решетку.

Каштановые волосы Королевы заплетены в дреды; интересно, когда она в последний раз мылась. Запах от нее исходит могучий. Может, поэтому подпевалы сидят не рядом, а напротив.

Глаза у Королевы пронзительные — и кристально чистые.

— Повезло Каре, — наконец отвечаю я, как будто с самого начала знала ее имя. Королевы класса считают, что окружающие знают по имени не только их самих, но и их друзей, поскольку друзья королев играют роли второго плана в реалити-шоу их жизни.

Королева пожимает плечами:

— Не сказать чтобы ее вылечили.

— А не вылечили?

— Да ни разу. Ее просто нагрузили лекарствами и отправили восвояси.

У меня мелькает вопрос, почему доктор Легконожка не поступила так со мной. Может — несмотря на почти одиночное заключение и строго дозированные привилегии, — ей хватает врачебной этики не пичкать лекарствами абсолютно здорового человека.

Конечно, сама она сказала бы, что не назначила мне медикаменты потому, что еще не уверена в диагнозе.

Но Королева здесь уже довольно долго, и не похоже, чтобы она принимала лекарства.

Я говорю:

— Так или иначе всё лучше, чем торчать здесь.

Королева поднимает брови:

— Разве?

— Может, снаружи она найдет нормального врача, который подберет ей подходящие таблетки, вместо того чтобы просто накачивать ее успокоительными, пока не заткнется.

Вот еще один момент, который объединяет всех королев: они презирают тех, у кого над ними есть власть. Во внешнем мире это может быть завуч, который поймал их за курением, или друг детства, который в курсе, кто писался в постель до одиннадцати лет.

Здесь это врачи.

— Ага, — соглашается Королева. — Им лишь бы держать нас под контролем.

— Похоже, тебе все-таки удалось их обойти. — Любая королева жаждет признания.

— Типа того, хотя они старались изо всех сил. Но диагноз у меня не из тех, которые лечатся таблетками. — Она со значением смотрит на меня, и я, хоть ни капли не смущена, отвожу взгляд. Она дает мне понять: чем бы она ни болела, это серьезно, куда серьезнее моего случая. Она дает мне понять, что ее следует бояться. Как будто серьезность заболевания делает ее сильнее.