Чтение онлайн

Наиболее известным из этих правителей был Алтан-хан (1507–1582 гг.) — внук Даян-хана, который правил более 40 лет и благодаря знатности и таланту стал неофициальным главой конфедерации [307] . Он унаследовал власть над монгольскими племенами тумэтов к северу от Шаньси, что давало ему контроль над центральным участком границы. Его брат Цзи-нан получил территорию к северу от Шэньси. После смерти Цзи-нана Алтан стал наиболее влиятельным лидером в степи. Именно он в конце концов принудил Мин изменить ее политику и предоставить субсидии кочевникам, а также открыть пограничные рынки. Любопытно, что эта уступка была сделана слишком поздно для того, чтобы возникло централизованное кочевое государство, поскольку Алтан-хан никогда не пытался монополизировать поступающие из Китая богатства, и получаемые ресурсы служили лишь для поддержания имевшегося состояния раздробленности в степи.

Алтан-хан продолжил даян-хановскую политику давления на минский двор с помощью набегов. Под его предводительством восточные монголы ежегодно нападали на Китай, и за 40 лет граница не знала ни одного года мира. Алтан-хан использовал набеги в двух целях: чтобы непосредственно вознаграждать участвовавших в них монголов и чтобы принудить Китай к признанию даннической системы и к открытию рынков для торговли лошадьми, на которых монгольская знать приобретала предметы роскоши. Отказ Мин организовать пограничные рынки был основной причиной, толкавшей монголов на нападения. Например, когда в 1541 г. минский двор отверг предложение монголов о заключении мира в обмен на организацию пограничной торговли, они на следующий год организовали опустошительное вторжение в Шаньси.

Такая форма взаимоотношений, при которой за отклонением предложения о мире следовали набеги, сохранялась в течение десятилетий. Набеги достигли своего апогея в 1550 г., когда Алтан-хан дошел до самых ворот Пекина. Китайцы отказались покинуть стены города, и Алтан-хан был вынужден отступить. Эта атака вынудила китайцев пересмотреть свои позиции. Многие чиновники утверждали, что крайне неразумно отказывать монголам в организации рынков и подвергаться ежегодным атакам. Рынок для торговли лошадьми был открыт, а Алтан-хану передали в дар большое количество денег. Но те же рынки были немедленно закрыты, как только монголы потребовали, чтобы на них торговали также зерном и тканями. Дворцовые чиновники утверждали, что это было уловкой монголов, с помощью которой последние хотели получить зерно для обеспечения продовольствием китайских пленников в Южной Монголии. Ответ не заставил себя долго ждать. В 1552 г. на Китай было произведено 8 крупномасштабных нападений, за которыми последовали набеги аналогичной интенсивности, продолжавшиеся еще пять лет. К 1557 г. набеги стали настолько серьезными, что минский двор стал рассматривать вопрос о переносе столицы из Пекина в более безопасное место. Такое предложение в последний раз рассматривалось и было отвергнуто столетием ранее — после того, как Эсэн захватил в плен императора.

Этот казавшийся бесконечным цикл пограничных вторжений неожиданно прекратился, когда минский двор изменил свою позицию по вопросам субсидий и торговли. В 1570 г. Ван Чун-гу, опытный пограничный военачальник Мин, добился капитуляции одного из любимых внуков Алтан-хана. Будучи тонким дипломатом, он удачно использовал этот случай для того, чтобы обеспечить изменение минской политики в отношении монголов. Был заключен мирный договор, по которому Китаю гарантировалась безопасность границ в обмен на титулы, выплату субсидий и организацию пограничных рынков. Эти требования были стандартными требованиями монголов на протяжении более 70 лет. После длительной войны на границе наконец установился мир, достигнутый в результате ожесточенных споров в минском правительстве [308] .

Однако мир на монгольских условиях не привел к созданию кочевого государства. Алтан-хан был лишь одним из многих племенных вождей, хоть и связанных между собой, но не зависящих друг от друга. Таким образом, договор с Алтан-ханом не распространялся автоматически на многочисленные племена в Ордосе, с которыми надо было договариваться отдельно. Он также не распространялся на восточномонгольское племя чахаров, нападавшее на Ляодун. Чахарами руководил великий хаган Тумэнь, который, будучи старшим из Чингисидов, на генеалогической лестнице занимал положение выше Алтан-хана. Тумэнь отказался присоединиться к даннической системе, поскольку

Алтан-хан является подданным Тумэнь-хагана, однако ныне он [Алтан-хан] получил такой пышный титул и такую огромную золотую печать, как будто бы стал мужем, а Тумэнь-хаган [его господин] низведен в статус жены [309] .

Тумэнь и его потомки продолжали нападать на Ляодун.

Новая политика Мин открывала для монголов множество перспектив. Субсидии и открытие пограничных рынков были действительно более прибыльным делом, чем набеги. Это становилось все более и более очевидным. В трех военных округах — Сюаньфу, Датуне и Шаньси — рынки по продаже лошадей и прямые субсидии принесли монголам около 60 000 лянов серебра в 1571 г., 70 000 лянов в 1572 г. и 270 000 лянов в 1577 г., причем субсидии составили примерно 10 % от общей суммы. К 1587 г. одни только субсидии составили 47 000 лянов серебра, хотя, возможно, увеличился их удельный вес в итоговой прибыли. Если разложить общую сумму (в пересчете на ляны), полученную в 1612 г. от прямых выплат и продажи лошадей на рынках, по трем пограничным округам, то будет видно, насколько прибыльной была эта система для тумэтов [310] .

Сверх того тумэтский хан получил личную «премию» в размере 20 000 лянов серебра.

Договор обеспечивал представителям монгольской знати, участвовавшим в даннической системе, титулы и дары в соответствии с их рангом, а также право на торговлю. Число монголов, участвовавших в даннической системе, все время увеличивалось, поскольку умершие никогда не вычеркивались из списков, а новые имена вносились в них постоянно. В сущности, такая политика вольно или невольно консервировала децентрализованную политическую систему в степи, существовавшую на момент подписания договора 1570 г. Централизованное кочевое государство могло финансироваться за счет ресурсов Китая лишь в том случае, если оно сохраняло монополию на контакты с китайским правительством. В этих условиях местный вождь, если он желал получать товары из Китая, должен был действовать через иерархическую имперскую структуру, поскольку не имел права вести переговоры напрямую с китайским двором. Алтан-хан никогда не стремился создать такую монополию. При нем каждый вождь кочевников имел право устанавливать личные связи с Китаем и принимать участие в даннической системе. Это укрепляло власть местных правителей, которые могли получать ресурсы непосредственно из Китая, не жертвуя своей независимостью.

Китайские чиновники на границе жаловались на эту раздробленность. Иметь дело с одним правителем, таким как Алтан-хан, было гораздо проще, чем с множеством мелких племенных вождей в Ордосе, с каждым из которых нужно было договариваться отдельно. Многие из монгольских правителей имели лишь номинальную власть над племенами в своем регионе. Некоторые неизменно полагали более выгодным нарушать мир. Один из командующих китайскими войсками на границе, контролировавший район Ордоса, направил ко двору доклад, в котором объяснял причины того, почему его округ постоянно испытывает большие трудности:

Племена, кочующие в Хэ-тао, не похожи на тех монголов, которые живут к востоку от реки. На востоке все дела сосредоточены в одних руках. Если мы хотим вступить с их вождем в соглашение, то наши отношения, раз завязавшись, не изменятся и в 30 лет. В отличие от этого, ордосские племена разделены на сорок два отдела, из которых каждый претендует на наибольшее значение и вес… Все население Ордоса составляет несколько десятков тысяч человек, но поскольку оно разделено на сорок два отдела, каждый состоит не более чем из 20003000 человек, а некоторые лишь из 1000–2000 человек. При ведении с ними дела должно разделять их силы и принимать приносимую ими дань. Причем те, кто выразит свое подчинение ранее, должны милостиво приниматься и награждаться, прочих же следует прогонять. При всем том необходимо быть всегда готовыми к войне, дабы они знали, что Китай силен [311] .

Несмотря на трудности, мирный договор обеспечил период относительного мира на границе и огромное сокращение военных расходов. Расходы на армию в военных округах Сюаньфу, Датун и Шаньси в 1577 г. составили лишь 20–30 % от расходов, существовавших до заключения договора. Расходы на организацию рынков и прямые выплаты, которые обеспечили мир с тумэтами, составляли лишь 10 % от затрат на содержание пограничных войск в 1580-е гг., хотя по мере того как запросы кочевников росли, объем сберегаемых средств уменьшался [312] . Для китайцев такой договор заключал в себе еще и то преимущество, что уменьшал возможность объединения степи, о чем в свое время заботился Юн-ло, поддерживая многочисленных мелких и жадных степных правителей, которые противились любой централизации. Эта политика была успешной, однако остается непонятным, почему династии Мин потребовалось так много времени, чтобы последовать тем советам, которые уже давно высказывались ее пограничными чиновниками.

Мнения минских политических деятелей по вопросу о выплате дани кочевникам всегда расходились. Как и при предшествующих династиях, даннические миссии являлись легитимным способом предоставления субсидий и товаров северным «варварам». Посланники приносили «дань» (обычно чисто символическую), а в ответ получали богатые дары, щедрое угощение и доступ к доходным рынкам. Китай получал моральное удовлетворение, обращаясь с посланниками так, как будто они прибыли из подчиненных государств. Это позволяло двору выплачивать большие суммы денег, часто просто разорительные, официально не признавая, что он является объектом вымогательства. Таким образом поддерживалась видимость китаецентричного мирового порядка с несравненным и всемогущим императором во главе, в то время как на практике осуществлялся гораздо более гибкий подход. Рациональным зерном этой политики было то, что данническая система и рынки обходились гораздо дешевле и были менее обременительны, чем войны. Еще одно ее редко признаваемое преимущество заключалось в том, что слабая династия всегда могла положиться на военную помощь кочевников при подавлении восстаний или отражении нападений, поскольку кочевники стремились поддерживать выгодный им порядок. Те же, кто был противником даннической системы, указывали на ее дороговизну и утверждали, что дары и возможность торговать просто усиливают врагов Китая. Эти чиновники настаивали либо на агрессивной военной политике, либо на глухой обороне.