Чтение онлайн

— Прекрасно! Там и посидим. Возражений нет? Горько!

После кофе Гербарий отозвал Еремеева и Леонкавалло в кабинет.

— Расстегни куртку, — кивнул он шефу безопасности.

Леон вжикнул «молнией» и приподнял майку. Под левым соском у него сквозь поросль черных грудных волос проступал U-образный шрам. Точно такой же, только более свежий, Еремеев целовал нынешней ночью под левой грудью Карины. В порыве страсти он не успел спросить откуда это.

— Это наш «фирменный знак», — пояснил теперь вместо Карины Гербарий. — Первая буква английского слова «unity» — «единство».

— Почему английского? — глупо переспросил Еремеев.

— Потому что русское «Е» рождало бы не те ассоциации, — резко ответил шеф. — Не нравится английский, считайте, что это латынь. В любом случае вам предстоит заполучить такой же знак. Это немножко больно, но я поставлю его вам под местным наркозом. Идемте в операционную.

Они спустились в подземный бункер, но не через гараж, как в прошлый раз, а прямо из коттеджа, через дверь ямы-ловушки. У Еремеева сжалось сердце. «Оставь надежды всяк сюда входящий… Неужели на разборку пустят? Тогда зачем вся эта комедь за завтраком? Зачем контракт?»

— Что с Наилем? — спросил он, чтобы подавить нарастающую тревогу.

— Наиль по-прежнему на своем боевом посту. А вот Максим, благодарение вашей милости, заполучил свою легкую смерть. Умер во сне от шока при взрыве. Так что образовалась вакансия. Не хотите ли своего подельника туда определить? Я просто не знаю, что с ним делать? Как вы могли связаться с таким люмпеном?

— Он не люмпен. Он бывший командир танка и мой помощник по особым поручениям.

— Не смешите людей! Вы сами теперь мой помощник по особым поручениям.

— Оставьте его в живых! Он совершенно безвредный человек.

— Как и бесполезный…

Шарпей, подскочивший к ним в коридоре, услужливо распахнул железную дверь подземной камеры-казармы. Артамоныч спустил ноги с койки Максима, с трудом поднялся навстречу начальству, отводя руки за спину.

— Осужденный Пупышев! — привычно представился он Гербарию.

— Ну, я же говорил! — усмехнулся Герман Бариевич. — У него рефлекс сработал.

— Артамоныч, не проспался?! — Еремеев хлопнул его по плечу и попытался изобразить беспечную улыбку. — Экспедиция за золотом Колчака переносится на следующее лето.

— Ну и что прикажете с ним делать?! — неведомо кого спросил Герман Бариевич. — Вы с сельским хозяйством хоть как-то знакомы?

— А то! — воспрянул Артамоныч. — Я же в деревне родился.

— У нас тут ферма по разведению нутрий. Нужен разнорабочий — кормить, клетки чистить…

— Делов-то!

— Жить при ферме будете. Безотлучно.

— Это вроде как расконвоированный?

— Именно так! Расконвоированный! — подхватил точное словцо Гербарий. — Все отлучки в город только с ведома Олега Орестовича и под его личную ответственность.

— Есть! Понял. Вопрос можно? Олег Орестыч, вы тоже здесь остаетесь?

— Да. Буду работать в этой фирме.

— Эх, кому ферма, кому фирма! А ребята наши как же?

— Высвищу из Севастополя. Отпуск кончился.

— А яхта?

— Перегонят сюда. По железной дороге.

Герман Бариевич распорядился определить нового разнорабочего на жилье при ферме и открыл дверь в операционную. Дух захватывало от великолепия медицинской техники, инструментария, оборудования.

— Раздевайтесь до пояса!

Два ассистента готовили операционный стол, отгороженный от «предбанника» толстым стеклом. Стягивая рубаху, Еремеев поглядывал на их спорые бесшумные действия с недобрым предчувствием. Что-то они больно суетятся для такого простого дела, как поставить клеймо.

— И крест снимите!

Перекрестившись, Еремеев снял цепочку. Его отношения с Богом были по-мужски сдержанны. Капитан милиции старался не заискивать перед ним, не падал пред иконами на колени, не целовал икон. Всевышний был для него всемогущим и очень справедливым начальством, которое в отличие от земного никогда не теряло из виду своего подчиненного, а главное, с Ним в любой момент можно было выйти на связь без «вертушек», секретарей, адъютантов и прочих препон. Он и крест-то носил как разновидность некой мини-рации, и сейчас, оставшись без него, почувствовал себя неуютно и беззащитно.

Герман Бариевич сам вколол ему анестезирующий препарат. Он не успел вытащить иглу из-под кожи, как мир в глазах Еремеева вдруг резко померк, качнулся, закрутился, ввинчиваясь в спиральную бездну…

— Еремеев!

— Я!

— К комбригу! Быстро!

«К какому комбригу? Я же уже не служу…»

Коренастый лысый полковник с золотыми флотскими погонами на армейской гимнастерке расстелил на столе Гербария зеленую армейскую карту с неровной голубой отбивкой моря по всему северу.

«Но это же стол Гербария?! Вон и пепельница-череп…»

Он остановил свой взгляд на черепе, тот мгновенно исчез, точнее превратился в обрез снарядного стакана, наполненный окурками. Но стол — старинный резной стол на львиных лапах, с обтянутой черной кожей столешницей, — был явно из кабинета Германа Бариевича. Он никуда не исчез, может быть потому, что полковник крепко придавил его жесткими властными пальцами.

— Ты везучий, лейтенант? — спросил он, глядя в упор голубыми льдышками.

Странный вопрос. Скажешь «везучий», так судьба тут же отомстит: только выйти из штаба бригады, и первый шальной осколок — твой.

Какая бригада? Какой штаб? Я — в белом коттедже, расположенном северо-восточнее озера Сенеж. Вот и на карте он синеет…

Балтийское море синело на карте.

Я никогда не видел моря…

Как же не видел, когда служил на подводной лодке?! Год в Средиземном оттрубил!!

Я никогда не видел моря…

Ты сбрендил, Еремеев!

Я никогда не видел моря…

Я никогда не видел атласных одеял. Впервые в жизни я укрылся воздушно-невесомым и небесно-голубым атласным одеялом в польском фольварке под Белостоком, где расположился на ночлег мой разведвзвод. После ночевок в блиндажах и на полянах под плащ-палатками и шинелями атласное одеяло показалось мне райским облаком, сошедшим на меня по великому чуду.

В Кенигсберге я впервые увидел пылесос и обомлел от его всемогущества над пылью и мелким мусором. У нас в Марьиной Роще ковры и половики выбивали плетеными ракетками…