Чтение онлайн

Димитрий хочет, чтобы я умоляла. Я знаю, какое удовольствие это ему доставляет, как возбуждает. Но все внутри меня восстает против этой мысли. Даже если бы я хотела, я бы не смогла.

Охваченная той же яростью, которую я испытала, увидев Волка, я открываю глаза и выпрямляюсь. Низким ровным голосом я произношу: — Я больше не тот напуганный ягненок, которого ты держал в загоне, Димитрий. С нашей последней встречи у меня выросли клыки. И появились острые когти, которые пускают кровь.

Он переходит на русский и рычит: — Трое моих людей ждут моего звонка у Нью-Йоркской пресвитерианской больницы!

— Вот ты и показал себя, — мрачно говорю я.

— Да, — шипит он, кипя от злости. — Вот он я. Ты знаешь, что мое терпение не безгранично, Эвелина, и знаешь, что оно иссякло. Если ты не успеешь добраться до восемьдесят восьмого причала в доках к отправлению судна «Серебряная тень», которое сегодня в семь вечера отправится в Галифакс, Назир умрет.

— Нет.

Я улыбаюсь в наступившей потрясенной тишине. Ради этого я пережила невыразимые ужасы. Я собираюсь насладиться этим моментом, пока он длится. Кроме того, у меня есть план.

— Ты ждал меня три месяца. Можешь подождать еще немного.

Димитрий тяжело дышит, едва сдерживаясь. Из его горла вырываются странные звуки.

— Я знаю, ты не думаешь, что сможешь выиграть в этой игре. Так чего же мне ждать?

— Он еще не пришел в себя. Мне нужно время, чтобы попрощаться. Если ты дашь мне его, я буду твоей, делай со мной что хочешь.

— Ты всегда была моей, — огрызается он, — и я делал с тобой что хотел!

Я намеренно говорю хриплым голосом: — Тебе принадлежало только мое тело. Но не душа.

Это было единственное, чего он от меня хотел, но так и не получил. Я во всем ему подчинялась, но в глубине души противилась его извращенным желаниям и самым отвратительным проявлениям его порочности. Димитрий знал об этом, и это приводило его в ярость.

На самом деле ему нужно было от меня не просто подчинение. Помимо контроля, он жаждал тотального доминирования над телом, разумом, сердцем и волей. Он хотел владеть мной за пределами плоти или болевого порога. Хотел, чтобы я любила его как Бога. Чтобы страдала так, как страдает кающийся грешник: с благодарностью.

Слушая его прерывистое дыхание, я знаю, что Димитрий окажет мне эту маленькую услугу в обмен на то, чего он жаждет больше всего.

— Двадцать четыре часа, — наконец произносит он, почти задыхаясь. — Ни секундой больше. И, Эвелина, это тебе дорого обойдется.

Не так дорого, как это обойдется тебе.

— Я знаю.

— Позвони мне, когда будешь готова. Ты знаешь, что будет, если ты этого не сделаешь. — Он вешает трубку.

Я тоже кладу трубку на рычаг, чувствуя слабость и дурноту, но меня поддерживает мысль о том, что я спасла Назу жизнь. Это я втянула его в эту историю. И вполне справедливо, что именно я его из нее вытащу.

По пути обратно к Табби и Коннору я захожу в туалет и смываю кровь с лица. В волосах застряли засохшие кусочки, которые, как я подозреваю, — мозги Волка, но меня это не трогает.

Я слишком сосредоточена на том, как мне раздобыть еще один пистолет.

НАЗ

Я осознаю, что сплю, и это что-то новенькое. Я и раньше слышал об осознанных сновидениях, но никогда с ними не сталкивался. Наверное, это все из-за лекарств, которые пробуждают скрытые участки моего мозга.

Итак, сон: Эва стоит на причале у длинного деревянного трапа, ведущего на палубу огромного черного корабля. Она босиком, на ней простое белое платье. На улице холодно и ветрено, небо свинцово-серое, ветер сбивает ее волосы в дикие пряди, которые хлещут ее по лицу. Я стою на противоположном конце причала и бегу к ней со всех ног, охваченный непоколебимой уверенностью, что она не должна садиться на этот корабль.

Эва смотрит на меня со странным выражением решимости и печали в глазах, а затем поворачивается и поднимается по трапу, исчезая за бортом.

Трап убирается. Затем со зловещим треском на мачтах разворачиваются шесть черных парусов, и корабль стремительно уносится прочь в темное неспокойное море.

— Эва!

— Я здесь. Тш-ш, я рядом.

Я открываю глаза. В поле зрения появляется до боли яркая белая комната. Первое, что я вижу, — это пара прекрасных карих глаз, смотрящих на меня.

Слава богу.

Это она.

Я испытываю такое облегчение, что начинаю смеяться.

И от этого мне чертовски больно.

Когда мой смех переходит в стоны боли, Эва впадает в панику. Она кричит через плечо: — Помогите! Нам нужна помощь!

— Я в порядке, — говорю я, и мой голос пугающе слаб.

Что это за чертов звон в ушах? И почему я лежу в этой постели?

Ах да. Автомобильная бомба. Спасибо бронированным машинам, иначе я бы сейчас уже кормил червей, а не смотрел на самую великолепную женщину, которую когда-либо видел.

— Медсестра!

— Тельма. Хватит кричать. У меня голова болит.

Это заставляет ее замолчать, но она начинает метаться вокруг меня, как испуганный мотылек, размахивая руками и суетясь.

— Что тебе принести? Что тебе нужно? Тебе неудобно? Хочешь воды? Еды? Обезболивающее?

Я хватаю Эву за запястье и притягиваю ближе к себе.

— У тебя гипервентиляция, — шепчу я, улыбаясь ей снизу вверх; мой мозг затуманен наркозом и облегчением. — Дыши глубже.

Она делает несколько глубоких вдохов, затем замирает, раздумывая.

— Не помогает.

— Иди сюда тогда. — Я протягиваю руки.

— Милый, у тебя сломаны ребра.

Милый. Официально это мое новое любимое слово.

— Не зли Супермена. Он склонен впадать в истерику, когда не получает своего.

Эва смотрит на меня такими нежным и теплым взглядом.

— Хорошо, — шепчет она. — Но скажи, если будет больно.

Она садится на край матраса рядом с моим бедром, прикусывает губу и сосредоточенно хмурит брови, а затем очень осторожно наклоняется надо мной, нависая всего в сантиметре, и покрывает мое лицо нежными поцелуями.

— Ты меня опекаешь, — ворчу я.

— Я защищаю тебя от того, чтобы тебя не раздавило моим запредельным весом, Дадли. — Она целует меня в перерывах между словами, ее губы невероятно мягкие.