Чтение онлайн

Что мне оставалось делать? Сдерживая свое возмущение, говорю им:

— Уважаемые дети, вы такие добрые, вы такие славные, пожалуйста, найдите себе для игры в мяч другое место, поровнее.

— Простите, учитель, мы искали…

— Разве в горах найдешь ровное место… — насупился второй, и я подумал: наверное, это его мяч угодил в мое лицо.

— Отдайте пожалуйста, мяч… — опустив голову, проговорил третий. Видимо, мяч принадлежал ему, и он очень боялся потерять его. «Наверное, привезли в подарок из города», — подумал я. Мне стало жаль мальчишку, и гнев мой немного утих.

Только когда увидел этого пятнистого зверя, — этот бело-черный футбольный мяч, все мое негодование снова вспыхнуло. Я с остервенением бросился на него, словно хотел его раздавить, задушить… Но куда там, — он такой упругий, хоть, кажись, положи под многотонный пресс, — с ним ничего не случится. Забегали мои глаза в поисках чего-нибудь острого, чтоб заколоть этого проклятого прыгуна. И вдруг увидел на тумбочке ножницы. Я с яростью втыкаю одним острым концом в мяч, но в гневе своем, видно, не рассчитал — и ножницы сомкнулись, чуть не срезав мне палец. Кровь брызнула на подушки. Такая досада и обида, — хоть плачь. Выбегаю на кухню и сыплю на палец соль, думая, что крахмал. Тут я взвыл и запрыгал в таком диком танце, что если бы кто в этот миг мог увидеть меня, о почтенные, то несомненно решил бы, что я… свихнулся. Хорошо, хоть никого не было рядом, потому что, увидев себя в старом дрянном с желтыми пятнами зеркале, испугался, до того противная рожа была у меня… Такой гримасы боли и отчаяния не смог бы состроить даже самый изощренный мастер пантомимы… Что делать? Спрятался я в угол, как больной котенок, и горько заплакал, да так горько, что сам себя пожалел и здоровой рукой погладил себя по затылку, утешая и успокаивая себя… Вот и начни теперь перестраивать жизнь…

А проклятый мяч лежит себе на ковре как ни в чем не бывало, рядом с моими домашними тапочками. Долго и с интересом я рассматриваю это чудо двадцатого века, чудо, увлекшее собой и малых и седобородых и давно дошедшее даже до наших высот, где для него на самом деле не найти простора. Да, не страшен он, пока вот так лежит. Но стоит его взять в руки или пнуть ногой, как он озорно подпрыгнет, отскочит — дух захватит…

Я никогда в своей жизни не пинал его. А теперь не удержался, схватил этот пятнистый, круглый мяч, заражающий всех своим упругим видом и, будто вложив весь гнев и разочарование в свои движения, подбросил его и ударил носком правой ноги. Одновременно я ощутил боль в ноге и услышал звон разбитого стекла. Не знаю, куда угодил этот мяч, но с улочки я услышал голоса детей и жены.

— Вот это удар! — голосили дети.

— Что ты делаешь?! — кричала мне с улицы жена.

А я стоял посреди комнаты раздосадованный и растерянный, повторял про себя вопрос жены: «Что ты делаешь?» Нет, чтобы спросить: «Что с тобой делают?» Да, да, со мной, с человеком, которому скоро сорок и который хочет изменить свою жизнь… «Что ты делаешь?» — передразнил я жену и состроил ей гримасу, высунув язык, растянув пальцами рот и глаза. У меня было желание крикнуть: «Не хочу ничего слышать, ничего делать, хочу укрыться с головой одеялом и забыться, отключиться от всего!..» Но это невозможно. Кое-как перевязав палец, сажусь на край кровати и натягиваю на свою покрасневшую правую ногу носок, из которого как бы в насмешку выскочил большой палец.

С самого раннего утра начал прихорашиваться мой аул и, думаю, что не только я, но и многие в ауле взмолились с красной зарей, чтоб день был ясным и приветливым; не случилось такой беды, которая могла бы омрачить столь значительное событие в жизни сельчан. Аул Уя-Дуя, что значит «Ты и я» или «Мы с тобой», как вам будет угодно, почтенные, в такой день бывает особенно торжественным и оживленным. Над луковицеобразной зеленой крышей приземистого кирпичного здания сельсовета колышется красный легкий шелк, над саклями флажки, фасады домов, балконы выкрашены в белые и голубые тона и даже в оранжевый цвет — это уже что-то новое для горцев. Этот цвет полюбили с тех пор, как узнали вкус такого диковинного фрукта, как апельсин, о котором лет сто тому назад и мечтать не могли. Белое здание школы, что возвышается над аулом, на самом видном месте, украшено транспарантами. Каких-нибудь два десятка лет, как отмечается этот день в моем ауле, и с тех пор он стал самым ярким и самым нарядным праздником. Еще бы, сегодня будет двадцатый выпускной вечер в нашей средней школе.

Дыхание утра становится все более бодрым и многоголосым. Несмело подхожу к окну, выглядываю, и, пытаясь принять уверенный вид, говорю:

— Здравствуйте, люди! — нет, это был не мой голос, я его не узнал, таким он был ничтожным, глухим. На такое приветствие нечего было ждать ответа. Я громче повторяю слова: «Здравствуйте, я вам говорю!» Но на этот раз слова мои прозвучали не как приветствие, а как брань, и я слышу в ответ:

— Смотрите, какой требовательный. Эй, Мубарак, что с тобой, жена ужином не поделилась?

Это зловредная соседка Загидат, ох и женщина неуемная, сварливая, не клади ей палец в рот — до локтя руку откусит. И из каких только жил плетут такую ведьму? Ну и бес с ней, с этой Загидат. Я вижу по-праздничному нарядно одетых краснощеких девушек, слышу их голоса. Вот они идут с золотистыми кувшинами к роднику и гуськом двигаются по узкому проулку. Среди этих девушек и мои ученицы: Асият, Айша, Зизи, Нина. Я кричу им:

— С праздником, девушки, удачи вам!

— Спасибо.

— Здравствуйте, учитель! — слышу в ответ веселый, хрустальный перезвон их голосов. Их милые, нежные, приветливые улыбки немного подбодрили меня в моем печальном положении и дали силы побриться и умыться.

Ни на мгновение не покидали меня мысли. Всякие они, порой возвышенные, порой такие глупые и навязчивые. И среди них особенно одна, которую обнаружил я так же ощутимо, как иголку в вате. Я вдруг вспомнил о том, что мне еще нет сорока, понимаете, сорок стукнет ровно через два месяца и пять дней, значит, в начале сентября. А раз нет мне еще сорока, значит, я вовремя спохватился, и из идеи моей изменить жизнь может что-то получиться. Я уверяю себя: обязательно должно получиться, иначе и быть не может, и словами «начало — это уже половина дела» подстегиваю себя в своем намерении, хотя начало было, как вы в этом убедились, не ахти какое.

Но что это? Я почувствовал запах свежеиспеченного чурека. Теперь часто можно услышать: «Что-то, друзья, с нашим хлебом стало, вкус совсем не тот. Раньше, помните, бывало, если в нижнем ауле пекли хлеб, то запах доходил до террас верхнего аула». И говорят так те, которые в годы войны испытали голод. А мне хочется воскликнуть: «Не вкус хлеба изменился, а наше отношение к нему. Хлеба вдоволь, и потому притупилось наше обоняние. Хлеб, почтенные, добро особого рода, от этого добра добреют люди». И не потому ли в горах, когда человек клянется хлебом, то ему верят. Солгать на хлебе — кощунство. За хлеб надо садиться только с чистой душой и добрыми намерениями.

Поверьте мне, я не люблю подслушивать чужой разговор. На что мне это, какая мне польза от того, что мелют чужие языки? Все равно муки не будет и похлебки не сваришь. Пусть болтают себе на здоровье…

Так думаю я… Но, оказывается, не все зависит от нас. Да, права была моя покойная бабушка Айбала, да пошире откроются перед ней врата рая, хорошая была женщина, мудрая, только теперь я понимаю смысл ее упреков в мой адрес: «А уши для чего сотворены, я тебя спрашиваю, вот эти самые уши, что у тебя торчат, как чаши космических антенн, для чего они тебе?!» Вон куда лягнула моя бабушка — прямо в космос. Это теперь модно. И только теперь я стал понимать, на что намекала моя правоверная бабушка, говоря об ушах, об этой немаловажной детали на лице человека. Оказывается, ты и не заметишь, как они сами невольно станут подслушивать. Каждое утро мои уши слышат милый разговор наших соседок. И начинают они непременно так:

— У вас встали?

— У нас давно встали, а как у вас?

— У нас тоже…

Обычное в горах, но странное, скажу, если вдуматься, приветствие. Встречаясь утром на улице, один другого приветствует: «Валхатив?», что буквально означает: «Проснулся?», как будто человек, не проснувшись, мог оказаться на улице и встретиться с другим. Или говорят: «Сидишь?» человеку, который сидит на солнцепеке. И потому порой такое обращение вызывает раздражение.

— Ты проснулся?

— Нет, еще лежу в постели.