Опасное лето (илл.)
Шрифт:
— Я тоже хочу собирать цветы, — сказала Филифьонка. Она выскочила прямо из дыма, вся в саже, но довольная.
— Я тоже хочу с вами ворожить. Сколько ты знаешь колдовских заклинаний?
— Я знаю только одно страшное колдовство, — прошептала фрекен Снорк. — Но это колдовство такое страшное, что у него даже нет названия.
— Сегодня ночью я способна на что угодно, — заявила Филифьонка и горделиво звякнула колокольчиком.
Фрекен Снорк огляделась по сторонам.
Затем она наклонилась и прошептала Филифьонке в самое ухо:
— Сначала надо прокружиться семь раз вокруг себя, бормоча заклинание и сильно-сильно топая. Затем, пятясь, надо добраться до колодца и заглянуть в него. Тогда, может, и увидеть суженого, ну, знаешь, того, на ком ты женишься!
— А как его оттуда вытащить? — Филифьонка была потрясена.
— Фу ты, так там же только лицо, — пояснила фрекен Снорк. — И даже не лицо, а отражение лица! Но сначала надо собрать девять разных цветочков. Раз, два, три! И если сейчас скажешь хоть одно слово, ты никогда не выйдешь замуж!
Костер медленно догорал, превращаясь в тлеющие угли, над полями уже носился розовый утренний ветерок, а фрекен Снорк и Филифьонка все еще собирали свои волшебные букеты. Иногда они посматривали друг на друга и смеялись, потому что это не запрещалось. И вдруг они увидели колодец.
Филифьонка пошевелила ушами. У фрекен Снорк от страха побелела мордочка.
Чтобы как-то справиться со страхом, они принялись что-то бормотать и выписывать круги, притопывая ногами. Седьмой круг был самым долгим, потому что им стало по-настоящему жутко. Но если уж ты начал ворожить в Иванову ночь, то надо продолжать, иначе неизвестно, чем все это может обернуться.
С бьющимся сердцем, пятясь, подошли они к колодцу и остановились.
Фрекен Снорк взяла Филифьонку за лапу.
Солнечная полоска на востоке стала шире, а дым от костра окрасился в нежно-розовый цвет.
Разом наклонившись, они заглянули в колодец.
Они увидели самих себя, край колодца и посветлевшее небо.
Дрожа, они решили все-таки подождать. Они ждали долго.
И вдруг — нет, даже страшно сказать! — вдруг чья-то огромная голова вынырнула рядом с их отражением в воде! Голова какого-то хемуля!
О, это был злой и ужасно уродливый хемуль! Да еще в полицейской фуражке!
В тот самый миг, когда Муми-тролль срывал свой девятый цветок, он услышал отчаянный крик. Прибежав на крик, он увидел огромного хемуля, которой одной лапой тряс фрекен Снорк, а другой — Филифьонку.
— Ну теперь вы все трое угодите в кутузку! — кричал Хемуль. — Поджигатели! Морровы дети! Попробуйте только сказать, что это не вы сорвали все таблички и сожгли их. Попробуйте, если посмеете!
Увы, они ничего не могли сказать! Ведь они поклялись, что до самого рассвета никто не произнесет ни слова!
Восьмая глава
О том, как пишут пьесу
Страшно подумать, что было бы, если бы Муми-мама, проснувшись в день летнего солнцестояния, узнала, что Муми-тролль сидит в тюрьме… Или если бы кто-нибудь рассказал Мюмле, что ее младшая сестренка, замотавшись в ангорскую шерсть, спит в шалаше из еловых веток, который соорудил Снусмумрик…
Но ничего этого они не знали, и им оставалось только одно: надеяться на лучшее. Ведь на их долю выпало так много приключений, куда больше, чем на долю любой другой семьи, и все в конце концов обходилось…
— Малышка Мю привыкла сама заботиться о себе. Я больше беспокоюсь о тех, кто ненароком окажется рядом с ней, — сказала Мюмла.
Муми-мама выглянула из окна. Шел дождь.
«Только бы они не простудились», — подумала она и осторожно уселась на кровати. Это была вынужденная предосторожность. После того, как они сели на мель, пол перекосило, и Муми-папе пришлось прибить мебель к полу гвоздями. Хуже всего приходилось во время еды, потому что тарелки норовили скатиться на пол, а когда их пытались прибить к столу гвоздями, они раскалывались. У всех было такое чувство, будто они постоянно, занимаются альпинизмом, потому что приходилось ставить ноги неодинаково — одну выше, а другую — чуть ниже. Муми-папа стал даже опасаться, что ноги у детей начнут расти неодинаково. Но Хомса утверждал: если ходить взад-вперед, то ноги непременно выравняются.
Эмма занималась своим обычным делом — подметала пол.
Она с трудом карабкалась вверх, подталкивая мусор. Но он скатывался вниз, и Эмме приходилось начинать сначала.
— Разве не лучше мести в другую сторону? — осторожно предложил Муми-папа.
— Здесь я никому не позволю меня учить, как мести, — возмутилась Эмма. — Я так мету сцену с тех пор, как вышла замуж за маэстро Филифьонка, и так буду мести, пока не умру.
— А где же сейчас твой муж, Эмма? — спросила Муми-мама.
— Он умер, — с достоинством ответила Эмма. — Ему на голову упал железный занавес, и им обоим пришел конец.
— О, бедная, бедная Эмма! — воскликнула мама.
Эмма порылась в кармане и вытащила пожелтевшую фотографию.
— Вот как выглядел Филифьонк в молодости, — сказала она.
Муми-мама взглянула на фотографию. Маэстро Филифьонк стоял на фоне ландшафта с нарисованными пальмами. Самой примечательной чертой его физиономии были огромные усы, а рядом с ним примостился кто-то ужасно озабоченный, с маленьким колпачком на голове.
— Какой представительный! — похвалила Муми-мама. — И картину за его спиной я узнаю.
— Это задняя кулиса для «Клеопатры», — холодно пояснила Эмма.
— Эту молодую даму зовут Клеопатра?
Эмма схватилась за голову:
— «Клеопатра» — это название пьесы. А молодая дама рядом с ним — это дочь его сводной сестры — Филифьонка. Удивительно несимпатичное существо эта племянница. Каждый год она присылает открытки с приглашением на праздник летнего солнцестояния, но я не утруждаю себя ответами. Вероятно, ей просто хочется пристроиться в театр.
— И вы ее не пускаете? — с упреком спросила мама.
Эмма даже бросила метлу:
— Сил моих больше нет! Вы ничего не знаете о театре, ничегошеньки. Меньше, чем ничего. И хватит об этом.
— Но не могли бы вы, Эмма, немножко просветить меня? — робко попросила Муми-мама.
Эмма заколебалась, но затем решила смилостивиться.
Она присела на краешке постели возле Муми-мамы и сказала:
— Театр — это не зал и не палуба. Театр — это самое важное в мире, потому что там показывают, какими все должны быть и какими мечтают быть, — правда, многим не хватает на это смелости, — и какие они в жизни.