Чтение онлайн

— Товарищ геолог, — Славко ищет союзника в лице Игоря Северова. — А еще можно бензин…

— И зачем витать в небесах, если ноги явно упираются в пол, — нервничает Иосиф. — Давайте решим, кому и где занять места, чтоб бандиты не захватили нас врасплох.

— Нам неизвестно, что предпримут бандиты. Неизвестна и численность их, — сказал Скобелев. — Дипломатию здесь в ход не пустишь. Так что ты, гроза, грозись, а мы друг за друга держись!

И он, проверяя оружие, изложил свой план действий.

На столе две нетронутые бутылки самогона, хлеб, нарезанное сало, глиняные миски с холодцом. Но Гондий ни к чему не притрагивается. Злые глаза его, неожиданно вспыхивающие, как угли, обжигают хозяина. Однако, не чувствуя за собой вины, Лоза спокойно наливает гостю стакан. На лице хозяина — ни тени страха, беспокойства или смущения.

— Не прикидывайся овечкой, — в упор смотрит Гондий. — Только ты знал, где оставили бензин. Давай сюда канистру, соль тебе в очи!

— Нехай надо мной вороны крякают, если я к тому бензину руку приложил, друже провиднык [8] .

Сутулый, большеглазый, с мальчишеским лицом бандит по кличке «Флояра» кивнул на стаканы: мол, выпьем?

Гондий решительно отодвинул от себя стакан.

— Выпей, Апостол, не обижай хозяина, — сказал Лоза, присаживаясь к Гондию. — Христом богом заверяю, не брал бензина. Может, утром какая холера и притащит ту канистру в сельсовет. Верь мне, как тяжелый крест, ниспосланный злой долей, тащу на себе эту службу. Скоро конец? Скоро конец? Когда начнется?

Чуткий слух Гондия все время насторожен. Кто-то со двора подает сигналы тревоги. Гондий схватился за автомат. Ждет…

Не по возрасту легко вбежала хозяйка.

— Ну? — настороженно глянул Лоза.

— Стучала в дверь… а потом и в окно… Ни ее, ни матери добудиться не смогла… Но лампа в хате не погашена.

Лоза видит, как Гондий из-под приспущенных век недоверчиво косится на Мотрю.

— А у Гавришей? — спешит Лоза разрядить накаленную обстановку.

— Была, — кивнула жена. — Передала, что утром Михайлину в район, к секретарю партейному вызывают… Заторопилась она пораньше уложить детей. Я тоже пошла. Уже на улице из-за плетня увидела: старуха лампу погасила.

— Академики тоже в хате были?

— Нет, — Мотря отвела глаза, словно боялась себя выдать. Насчет Михайлины она соврала: не заходила к ней, а только, пробегая мимо дояркиной хаты, видела — кто-то задул лампу. И тогда ей подумалось, ведь все равно никуда уже Христина утром не поедет, эти изверги не пощадят ни ее, ни старую мать, детей, даже младенца в колыбели… И ей, Мотре, незачем приобщаться к этим зверствам — все же меньше греха на душе…

— Я ж говорил, эта рвань на сеновале спит, — Лоза заискивающе заглянул в лицо Гондию. — Ну, опорожним по стаканчику?

— А у этих… голодранцев-академиков оружия нет? Ручаешься? — спросил Гондий.

— Есть, есть, как у жабы перья, — хохотнул Лоза. Он залпом опорожнил стакан и, не закусывая, крякнул: — Горька, холера, да и жизнь не слаще!

Дверь отворилась, и на пороге бесшумно появился высокий горбоносый здоровяк с бычьей шеей. На груди у него висел автомат.

Горбоносый был в милицейской форме.

— Пес у Гавришей во дворе есть? — спросил Флояра.

— Пса нет, — уточнил Лоза, — только… хуже собаки там этот… белявый академик-писатель… У, холера, совет стопроцентный!

— Хватит, друже, пить, — предостерег Гондий, когда Флояра собирался опрокинуть второй стакан, — Выпьем, когда воротитесь, Явир! — обратился главарь к «милиционеру», все еще стоявшему в дверях. — Хату Гавришей найдешь?

— Хоть с завязанными глазами.

— Старайтесь без шума, — давал указания Гондий. — А к дивчине пойдем все разом. Лоза нас проводит. Помогай вам бог.

Мотря, дрожа от страха, прошла через сенцы в другую комнату, где спали дети. Как и в ту ночь, когда убили Захара Черемоша, она намеревалась молиться, но невольно шептала проклятья мужу и тем, с кем он связал свою судьбу… Господи, что им сделал Захар? Кормилец такой большой семьи… Когда-то… давно-давно это было, и все как во сне… Захар Черемош приносил ей охапки первой черемухи. Они с матерью были так бедны, что еле перебивались с хлеба на воду… Пугалась мать голодной бесприютной старости. Говорила: «Так так, у Захара работящие руки, добрый разум, но где он у нас в селе работу сыщет? Будет скитаться, искать заработка и куска хлеба. А у Лозы как-никак есть пара моргов своей земли, хотя он и безлошадный… Как-нибудь будете перебиваться…»

Сиротство и вечная нужда приучили к покорности. Не посмела ослушаться материнского слова и, не дождавшись Захара с солдатчины, покорилась, пошла за нелюба… Казалось, сам бог насмехался: весной прилетели аисты и свили на крыше гнездо. «То к счастью, к счастью аисты, благодарение богу», — мать радовалась за Мотрю. А Мотре хоть веревку на шею… Как полынь, горька жизнь с нелюбом. А было время, молила Исуса Христа, чтоб заставил впустить Лозу к ней в сердце. Да не помог бог. Уже и дети посыпались, а не живет Мотря, только дни доживает. Может, и грешна перед богом и детьми своими: стоило ей имя Захара услышать, стоило хоть краешком глаза издали взглянуть на него, дух захватывало в груди… Собою он был совсем неприметный: ростом мал, смуглое лицо, уже и лысеть начал… Но как открыто и приветливо смотрел он на людей… Кабы не драка тогда в правлении, быть бы ему, Захару, председателем. Да у Лозы нашлись крепкие свидетели, из тех, что за халявой нож носят, все и обернулось против Захара… А теперь он в сырой земле… Господи, не за себя страх гложет, за детей… Ночами заливалась слезами, говорила Лозе: советская власть крепко стоит. Куда с топором против солнца? Упрашивала порвать с «этими» из леса, нехай буйный ветер ихние поганые кости развеет… Но ее слова — будто капли дождя в стоячее болото, не в силах сделать его чище… Господи, да как же земля носит этих извергов! Сколько ни в чем не повинных людей загубили, сколько невинной крови пролили!.. Михайлину уже не спасти… А Христю? Да, дивчину с матерью еще успею…

Не пьет Гондий, глаза из-под приспущенных век зорко наблюдают за подвыпившим Лозой. У того язык развязался, горечь, обида и разочарование выплескиваются наружу: уже два срока назначили, чего ж там за кордоном медлят? Когда же придет их армия? Невмоготу становится вот так, на два фронта… земля под ногами горит!

— Пока что закордонный провид [9] приказывает беспощадно уничтожать коммунистов, комсомольцев и эту… рвань, что им подпевает!

Тем временем Мотря подкралась к окну. Осторожно открыла. Прислушивается… Где-то близко лают собаки. В просветах между тучами еще светят звезды, но по всему видно — будет гроза…

Гондий насторожился. Ему почудилось, что кто-то пробежал под занавешенным женской шалью окном. Одним прыжком он очутился у лампы и загасил огонь.

— Мотря! — позвал Лоза.

Молчание.

— Ах ты, сатана! Удавка по тебе плачет! — послышался из темноты сдавленный крик Лозы. И почти одновременно с этим где-то неподалеку прострочила пулеметная очередь.

— Кретины! — еще не заподозрив неладное, раздраженно гаркнул Гондий. — Я же приказал…

— Мотря!!! — крикнул Лоза, выбежав во двор. Вслед за ним, озираясь, вышел Гондий.

— Побежала к калитке! — шепнул Лоза, заметив метнувшуюся в темноте фигуру.

Гондий нажал на спусковой крючок автомата, и Мотря, даже не вскрикнув, упала замертво.

Короткие выстрелы вперемежку с автоматными очередями приближались.

— Что это? Наши боевики попали в засаду? — Гондий схватил за ворот Лозу. — Продал? Забыл, что ждет отступника?!

— Побойся бога… — испуганно выдавил Лоза.

Отстреливаясь, во двор вбежал Флояра и, упав почти у ног главаря, крикнул: