Чтение онлайн

— Так вот, прихожу я с рынка, а дома только один дед. Не успел я стакан молока выпить, как он спрашивает: «Федор, ты не знаешь, куда мать иголку и нитки задевала? Ну-ка найди мне». Я пошел в комнату, где швейная машина стоит, снял деревянный футляр, вижу: маленькая розовая подушечка, в которую мать иголки втыкает, висит на своем месте. Кричу деду: «Какую принести: маленькую иголку или большую?» А дед: «Все равно какую». Я взял большую, потом кричу: «Нитку черную или белую?» А он: «Черную». Открываю машинный ящик, беру катушку черных ниток и иду. Гляжу — у деда в руках мамино старое пальто. Дед хмурый такой и бурчит под нос: «За всех вас работать надо. Вишь, мать замоталась, некогда ей и пуговицы себе к пальто пришить». И вдруг ласково-ласково так спрашивает: «Федор, у тебя не найдется пуговицы, чтобы матери пришить?» А я сдуру возьми да и вытащи припрятанную коробку из-под монпасье.

— С нашими пуговицами? — ахнул Ленька.

— Ну да! И вот дед говорит: «Ой, как много у тебя пуговиц! А какие же здесь те, что ты давеча у девочки оторвал?» Я так и замер.

— Так это он… из школы… заведующий твой!.. — с пересохшим от волнения горлом едва выдавил Ленька.

— А, скажешь! — с досадой отмахнулся Федька. — Слушай дальше. Что тут началось! Деда прямо не узнать стало. «Ах ты, негодник, — кричит, — срамник! И откуда у тебя такая бесстыдная фантазия взялась — пуговицы у детей отрывать, семью Рубкиных позорить! А этот, твой дружок — «изобретатель» (это он про тебя), сбежал?! Чуяла кошка, чье мясо съела. Ну ничего, я и до него доберусь! Я с его родителями поговорю. Я его на чистую воду выведу! Небось и ты школу прогуливаешь?» — снова взялся за меня дед.

— И это знает! — задыхался от стыда Ленька.

— Ну да! Все знает! Я стою и молчу. Тогда он берет и звонит в мою школу. Ну, видно, там сказали ему правду, что, мол, хожу в школу и учусь хорошо. Потому что дед после разговора по телефону сказал: «Хвалят, небось не знают, какой ты есть пуговицеотрывательщик! Где пуговицы, которые давеча оторвал у девочки? Или уже успел снести на Сенной рынок? Эх ты, разве не мог попросить меня или отца купить тебе нужные инструменты?»

— Ох ты-ы! Даже это знает! — сконфуженно закусил губы Ленька.

— Все знает! Все!!!

— А потом?

— Потом… Потом он приказал, чтобы я завтра пошел за этими пуговицами и чтобы мы с тобой отнесли их… Будто ты сам, говорит, знаешь кому.

— И это знает!!!

Ленька от изумления онемел.

— А дед все-таки хороший, — продолжал Федька. — Распекал меня, распекал, а когда я заревел, говорит: «Вот ревешь… А девочка, у которой ты пуговицы оторвал, разве не плакала? А сколько таких девочек ты заставил плакать? Ну, они плакали от обиды, а ты?» Мне стыдно, а сказать ничего не могу. Вечером, думаю, еще отец, мать все узнают — вот позор! Дед точно угадал, про что я думаю, и говорит: «Ладно уж, никому я про это говорить не стану. Только ты за ум-разум возьмись. И все до единой пуговицы отдай, у кого оторвал». — «Дедушка, — говорю я, — как же я отдам, я же не всех знаю, у кого оторвал». А он так тяжело вздыхает и говорит: «Эх, Федор, Федор!..» Потом помолчал и добавил: «Ну, уж верни хоть тем, кого знаешь, а в первую очередь — этой девочке…» На другой день пошел я на Сенной, а дядькина будка закрыта. Ждал, ждал, так и не дождался. Несколько дней ходил, а будка все закрыта и закрыта. Потом уже открыта была, только дядька пуговицы не отдал, сказал, что продал.

Дед пошел со мной в магазин, чтобы точно такие же пуговицы купить.

— Да они не хотят других, только свои хотят! — с горячностью перебил Ленька.

— Ты поди еще такие самые достань! Мы весь город обходили! Нигде не нашли таких! Тогда дед разозлился и пошел со мной на Сенной, к этому дядьке. Тот опять на своем: мол, продал. Дед как нашумит, как пригрозит! А дядька — опять на своем. И тоже кричит, мол, он инструмент нам давал, а инструмент деньги стоит. Тогда дед достал деньги, и, ты только подумай, Лень, — сейчас же на прилавке появились наши пуговицы! Да, Лень. Ну, а как ты? Здорово тебе мать всыпала? А?

— Нисколечки! Моя мать ничего не знает!

— Как? — удивился Федька. — Дед же был у твоей матери!

У Леньки расширились глаза. Потрясенный этим сообщением, он ничего не мог понять. «Мама все знала и молчала. Почему же она не сердилась, не кричала на меня? Наоборот, все эти дни она была как-то мягче, ласковее…»

— А я теперь знаешь, куда хожу? — прервал его размышления Федька. — На детскую техническую станцию. Туда. Лень, и непионеров записывают! Там знаешь, какое дело? Самолеты ребята строят! Корабли! Паровозы! Видал? Ой, Ленька, сам Сергей Миронович Киров туда приходит. Хочешь, пойдем со мной. Он, может быть, и сегодня туда придет.

— Киров?

Думая, что Ленька не верит, Федька добавил:

— А вот и ходит! Я что, врать тебе буду? Да, врать? — наступал Федька. — Вот идем, сам увидишь!

— Что мне твоя детская техническая… Я скоро к одному изобретателю в ученики пойду… Он знаешь, что строит?

— Что?

— А вот корабль, о котором мы с тобой мечтали! Видал? Мы, брат, с ним… — Ленька уже готов был поведать свой сон, когда приятель, взглянув на будильник, одним движением погасил весь Ленькин пыл.

— Мне пора! Сегодня занятия ровно в три, а я тут сижу. Ну, идешь?

— Некогда мне, — напуская на себя важность и явно желая этим скрыть обиду, пробормотал Ленька.

На следующее утро, до начала уроков, Ленька с видом занятого человека вошел в свой класс и увидел ребят, столпившихся около доски.

— Я! Я могу это выполнить! — старалась всех перекричать Рита Лютикова. — Я уже Василию Васильевичу обещала, что буду учиться только на «очень хорошо».

— Ребята, можем мы поручить Лютиковой выступить со стихами? — спрашивал вожатый пионерской базы Вася Смирнов, возвышаясь среди всех в своем синем лыжном костюме.

Вокруг зашумели.

— Нет, у нее «удочек» полно, она только на «удочках» и выезжает!

— Лютикова списывать любит!

— Пускай сначала свое обещание выполнит!

— Что ж, Лютикова, пожалуй, ребята правы, — сказал Вася и развел руками. — Придется воздержаться с твоим выступлением на утреннике.

Ленька положил в парту свою сумку и хотел выйти в коридор, но его окликнул Вася.

— Скобелев, иди к нам!

Правду говоря, Ленька после своих проказ всегда старался как-то не попадаться на глаза вожатому. Вот и сейчас ему было очень неловко, хотя он ни в чем не был виноват.

Ленька подошел и смущенно посмотрел в энергичное, румяное лицо вожатого.

— Скобелев, — как ни в чем не бывало, широко улыбаясь, обратился к нему вожатый. — Что же нам тебе поручить?

Ленька не успел открыть рот, как за него кто-то крикнул:

— Он сделает светящуюся диаграмму успеваемости в классе.

— Сможешь? Правда, ты сможешь, Леня? — заглядывая ему в лицо, спрашивала Светлана.

— Нет, ребята, лучше уж поручить Скобелеву сделать красивую рамку для стенной газеты. Уж больно непривлекательный вид у вашей стенгазеты, — покачал головой вожатый.

— Что, светящуюся сделать? — неожиданно спросил Ленька и уверенно сказал: — Сделаю. Честное слово, сделаю.

— Как же это — светящуюся?! — не понял кто-то.

— Очень просто! Вот ты, Светлана, на фанере напишешь красивыми буквами заголовок. По бокам нарисуешь силуэтом одного пионера с горном, другого — с барабаном, а посредине — можно костер. И вот я лобзиком все это выпилю, потом подклею с изнанки красную материю, сделаю коробочку, внутри поставлю лампу, а когда зажжем, все будет светиться.