Опасный возраст
Шрифт:
По возрасту ее определили в среднюю группу. Знакомый мужчина назвался тренером, представился Алексеем Сергеевичем и повел всех для знакомства вовнутрь длинного строения с маленькими окошками. Пахло там неприятно, но Лере запах понравился – земляной, тяжелый и влажный. Потом им вывели белую лошадку, и все по очереди прокатились по кругу. Алексей Сергеевич стоял в центре, натягивал веревку и плавно взмахивал кнутом. Лерочке это все напомнило цирковую арену. Мечта ее не просто сбывалась, она звалась Дымкой, тихонько ржала и в осенний воздух фыркала белым паром.
С каждым занятием группа заметно редела, не все могли выдержать специфические условия. В ноябре, когда погода испортилась окончательно, в манеже Лера оказалась с тремя мальчишками из чужой школы меньше ее по возрасту, остальные отсеялись, как плева от зерен. Их соединили с группой постарше, где ребята занимались второй год, неплохо владели навыками верховой езды, и за каждым числилась лошадь.
Девочек вместе с Лерой оказалось всего три. Как новенькая, она попала в центр всеобщего внимания, но помог Алексей Сергеевич, добрейшей души человек, тонко чувствующий коллективный настрой и в корне истребляющий всякие колкости и насмешки. Надо сказать, что Лера трудилась на славу, как Дымка, закусив удела, шла к желанной цели, а если и жалела себя, то в одиночестве, прижавшись щекой к запотевшему автобусному окну, и каждый раз напоминала себе о главном, ради чего приходилось тратить выходные дни. То, что помешало ей продолжить карьеру гимнастки, мешало и в седле. При галопе Лерочкина задница никак не могла попасть в плавное колебание, больно шлепала о седло, а боль отдавала в копчик…
Благодаря работе над новой диссертацией Дмитрий Павлович на время потерял родительский контроль, опомнился под Новый год, когда принес в квартиру большую, пахнущую хвоей елку. Свою с детства любимую привилегию наряжать лесную красавицу Лера родителям еще никогда не уступала, а тут вдруг елочка сиротливо простояла в углу до самого вечера не обряженной, даже хвоей поникла. Дмитрий Павлович обошел комнаты, выглянул на лоджию – дочери нет. Поинтересовался у жены.
– У Леры сегодня показательное выступление.
– Неужели? А почему нас не пригласила? Дом пионеров в двух шагах.
– Гимнастику она бросила в прошлом году. Теперь у нас лошади, Дима.
– Лошади? – изумился отец. – Боже мой, это так рискованно… и так благородно.
В показательных выступлениях Лера не участвовала, на последней тренировке ее подвела лодыжка. Дымка повела в сторону, когда Лерина нога застряла в стремени. Лерочка позорно сползла по седлу животом вниз и прямо на землю, чуть не вывернула тазобедренную кость, сильно оцарапала бок, а нога разболелась уже дома вечером, пришлось наложить согревающий компресс. Мать участливо поглаживала дочь по голове и не могла взять в толк, чего в Лере больше: упрямства или одержимости. Для будущего хирурга качества были неплохие.
Не то чтобы Татьяна Яковлевна опрометчиво поддалась влиянию свекрови, которая при каждом удобном случае напоминала о династическом продолжении, вовсе нет. В характере дочери она узнавала собственные наклонности, передавшиеся им обеим от Евгении Михайловны. И телосложением они были схожи. Тот же невысокий рост, слегка кривоватые ноги с крепкими икрами, тот же провисающий таз, грозящий с годами превратиться в бесформенный овал, те же широкие ладони с короткими пальцами. Над утонченной интеллигентностью Шагаевых в Лерочке возобладала крестьянская прямота бабушки Жени. Сила особенно чувствовалась в руках, когда домочадцы просили Леру сделать простенький массаж. У Дмитрия Павловича от долгого сидения над бумагами затекали плечи и шея, у мамы после приема гудели ноги, а Лерочкины руки творили чудеса.
В часы раздумий Татьяна Яковлевна четко представляла Леру в качестве ведущего специалиста какой-нибудь новейшей медицинской области, но непременно хирургической. В ее представлении все складывалось удачно – монументальное спокойствие, хладнокровная уверенность и сильные руки – вот основные составляющие chirurgia. Себя Татьяна Яковлевна к таковой не относила, всегда представлялась зубным техником протезирования средней руки. Скромничала. Как раз руки ее и ценились больше статуса заведующей. Но у Леры с ее фатальной целеустремленностью все могло бы получиться. Если не побоялась сесть на лошадь – полудикое животное, то и chirurgia должна осилить.
Материнские надежды Лера не оправдала.
Восьмой класс подходил к концу. Аттестат у Леры намечался хороший. Тройка, как ни странно, выкатывалась по физкультуре и географии, остальные – четверки. Пятерок было мало, но по биологии стояла. Именно биологию Вера Игнатьевна закладывала в основу будущей внучкиной профессии. По химии вышла твердая четверка.
– Ничего, Лерусь, у тебя еще два года впереди, и химию подтянешь. Ничего…
О том, что Лера собралась после восьмого класса поступать в цирковое училище, в семье Шагаевых никто не догадывался. Одна Татьяна Яковлевна почувствовала какой-то подвох при виде увешенной цирковыми афишами стены над диваном и все с крупным планом вольтижерки в сверкающих блестках. Некоторое время она не решалась спросить напрямую, но подвернулся удобный случай – проректору медучилища понадобилась вставная челюсть из надежного материала – хорошее знакомство для будущей студентки. Произошедший разговор при закрытых дверях, пока Дмитрий Павлович отдыхал после операционного дня, пролил свет на некоторые моменты несопоставимости материнских взглядов на Лерочкино будущее. Консилиум с треском провалился.
Растерявшись от дочкиного признания, мать долго пыталась подобрать неопровержимые подтверждения своей правоты. К сожалению, Татьяна Яковлевна не обладала ярким талантом убеждения, и доказательства выходили у нее какие-то однобокие, беспочвенные.
– Ты серьезно? – докапывалась она до истины. – Серьезно выбрала цирк? Лера, цирк!? А как же мы? А как же отец?.. И ради чего?
Исчерпав запас душевной прочности, Татьяна Яковлевна сдалась, уступила Лериной строптивости, даже махнула рукой.
– Отцу ни слова, поняла? Не вздумай! Потом разберемся… если еще поступишь.
Для поступления Лера выбрала Москву и сильно рассчитывала на материальную родительскую поддержку. Самым трудным в абитуриентской кампании было сообщить о своем решении отцу. Приближался май, выпускные экзамены. Зубрежкой Лера повредила себе последние мозги, не иначе, – только так Татьяна Яковлевна могла оправдать поступок дочери, не посчитавшейся с ее мнением.
Дмитрий Павлович приходил домой поздно, спать ложился рано, а между операционными днями сидел, закрывшись в кабинете, над очередной статьей для медицинского альманаха. Для серьезного разговора Лера выбрала праздничный день Первомай. После демонстрации она вернулась домой в приподнятом настроении, когда красные флаги, шары и тюльпаны слились в торжественном хороводе, а с каждой трибуны прославлялся трудовой подвиг. Откровенный разговор с отцом уже был для Лерочки подвигом.
Надо отдать должное выдержки Дмитрия Павловича. Вступительную речь и основную часть о цирковом призвании он выслушал внимательно, ни разу докладчицу не перебил, хотя хорошо видел легкое подергивание правой румяной щеки. Заключительную часть, самую важную, Лера скомкала, сильно перенервничала и дыхания не рассчитала.
Вердикт отец высказал резко, что было на него совсем не похоже.
– Выбей эту дурь из головы! И передай той дуре, которая тебя надоумила! Никаких циркачек, акробаток и прочее у нас не будет! Точка!
До начала экзаменов оставалось две недели. Почва уходила у Лерочки из-под ног, пропали с горизонта ориентиры, даже слабенький огонек не маячил вдали.
За сочувствием Лера отправилась на Онежскую к бабушке Жене.
Евгения Михайловна встретила внучку на лестничном марше со шваброй, словно мало ей было полов районной поликлиники. Больше всего на свете бабушка Женя уважала чистоту, сотворенную собственными руками. Помешанная на хлорке по выходным дням она легким молочным раствором выдраивала и свою квартирку, и два лестничных пролета с выщербленными ступенями. Соседи к ее труду относились крайне уважительно, перед входом в подъезд тщательно вытирали подошву, грязь не разносили, серьезно пологая, что хлорка оберегает их от заразных болезней.