Чтение онлайн

— Вы уверены, что их уничтожили бы оуновцы?

— Да, уверен. К расправам бандиты прибегали часто. Да и сами члены банд жили в постоянном страхе. Вообще УПА состоит из людей, которых обманули, а потом запугали. Каждый, кто причастен к подполью, боится, что ему прикажут за все ответить. Но рядовых участников больше всего удерживает в бандах страх перед эсбистами, страх за себя и родных.

— Когда вы виделись с родителями в последний раз? — спросил Тарасюк.

— Нам категорически запрещалось встречаться с родными. Но осенью прошлого года, как только я узнал, что меня посылают за линию фронта, решил хотя бы на день заскочить домой. Со мной были Сокира и Горлорез.

…В мягком, привольном воздухе чувствовалось дыхание осени.. Остро пахло полынью. Высокие тополя и акации стояли, облитые лунным серебром. Все это напоминало Миколе детские годы, но теперь ему было не до воспоминаний — он боялся собственной тени. Тишину наполнял неясный шорох, и кровь била в виски: а может, засада? Повернули по тропке к ручью. Невдалеке, на клочке серой травы, белела копешка сена. Уселись у копны, затаились.

Когда луна зашла за тучи, они незаметно прокрались в село. Мамчур провел своих спутников к отцовой хате. Но зайти не осмелился. Они спрятались в сарае.

Утром мать пришла доить корову. Похлопала ее по крутым бокам, поставила под ноги скамеечку и потянулась к вымени. В кленовое донце забило молоко.

Сзади, в сене, будто что-то хрустнуло. Она оглянулась и схватилась за сердце. В углу притаились трое. Охнула от неожиданности, а увидев среди них Миколу, заплакала. Мамчур спрятал хлопцев на чердаке дома, спустился, и только тогда мать обцеловала его, как маленького, и все плакала… От нее он узнал, что погиб старший брат, Степан, которого тоже забрали в националистическое подполье.

Микола не был дома больше двух лет. За это время отец изменился, постарел. Встретил сына как-то равнодушно, без волнения, словно чужого. «Что ж, никогда не разделял он националистических настроений, — раздумывал парень, — советовал мне и Степану не связываться с подпольем. Теперь, вишь, и разговаривать не хочет…» И все-таки Микола спросил:

— Чего вы, тату, такой пришибленный?

Тот молчал. Сын прижался к отцу, как делал это в детстве, обнял его, поцеловал:

— Вы недовольны, что я пришел?

— Чего мне быть недовольным? — сухо ответил старый Мамчур. — Может, я тебя больше и не увижу… — и он отвернулся.

— Где погиб Степан? — спросил Микола.

— Кто про это может знать? Ваши передали из лесу, что погиб, а где — не сказали.

— Попробую дознаться.

— А что это даст ему или мне? Разве дело в том, где он погиб? — Отец помолчал и добавил: — За что погиб, как погиб — вот что меня мучает.

— За Украину. За самостийну Украину, — прошептал Микола.

Батька махнул рукой.

— Ты говоришь «за Украину». А хлопцы, которые полегли в боях с немцами где-то на Днепре или тут, — они за что отдали жизнь? Ой, сын, сын! Мы помогали хоронить воинов. Были там люди каких хочешь национальностей. Молодые, смелые, все они были едины в одном — жизнь отдали за Украину, за наш край. Боже милостивый, сколько их полегло! А какие же они солдаты — хлопцы по семнадцать-восемнадцать годов… Дети!

— Война, тату, не разбирается…

— Говоришь «не разбирается»? А вы, «борцы за Украину», сидите себе по лесам. И не только сидите — убиваете невинных. А дети должны воевать с немцем? Не думай, что я за это время, как тебя не видел, стал коммунистом. Но в толк не возьму, почему ваши убивают по селам людей. Молчишь? Может, я брешу? Другому ты небось не позволил бы так говорить, а меня обязан слушать. Отвечай же! Ага, боишься, чтобы твои не услыхали, — старик показал на чердак. — Знаю, знаю: боишься за меня, за семью…

— Что же вы еще скажете на прощание, тату? Я ночью ухожу.

— Беда, Миколка, ой беда! — Отец положил свою натруженную руку сыну на плечо. — Знаешь, как когда-то сказал один мудрый человек? Его уже нету — националисты убили. Так вот, он сказал: «Придет время, когда люди будут относиться с презрением к самому слову «националист», а тех, кто в тяжкие для народа времена разбойничал, не будут пускать в села, как бешеных собак». И я верю, что так будет. Подумай об этом, Микола. Может, еще не поздно? Подумай…

— И долго вы гостили дома? — спросил Мамчура подполковник Ченчевич.

— Нет, в тот же вечер распрощались. Сестра смотрела на меня глазами, полными слез. Я просил, чтобы не оставляла отца и мать, а главное, чтобы ни в коем случае не связывалась с подпольем.

— А если бы вы, Микола, не попали в группу Черноты и остались на Украине, что бы вы делали дальше? — поинтересовался Тарасюк.

— После беседы с отцом я задумался: не пойти ли с повинной? «Нет! — решил. — Поздно. Слишком далеко все зашло…» И так, наверное, считает большинство членов ОУН. Я знаю случаи, когда те, кто пробовал порвать с подпольем, гибли в петле эсбистов. Других нагоняла пуля, когда они по приказу главарей шли вешать, убивать, жечь. Таких руководители старались представить героями, борцами за Украину. После всего я стал смотреть другими глазами на то, что происходило вокруг. Но отважиться на что-то конкретное тогда не мог. А должен был послушать отца, теперь я это хорошо понимаю.

— И все же вы сделали решительный шаг, — сказал полковник Тарасюк, — хотя и с опозданием. Но ничего.

— На фронте я стал еще чаще задумываться. Были ночи, когда, смертельно усталый, совсем не мог заснуть, все пытаясь понять, что к чему. Да только и теперь мне не все ясно. Попал в армию с враждебными целями, а вместо наказания заслужил награду… Поверьте, я шел в бой, не жалея жизни. Рядом были честные люди. Вместе с ними штурмовал фашистские укрепления, ел из одного котелка, они делились со мной куском хлеба, папиросой. С ними была сила. Она перемалывала, как гигантские жернова, немецкие танки, пушки, самолеты. А нам навстречу торопились освобожденные от рабства люди, обнимали солдат, офицеров, целовали нас, от радости плакали. В такие минуты я чувствовал жгучую злобу ко всему, что пытались навязать мне оуновские заправилы. Если бы можно было все начать сначала!..

— Хотели бы начать все сначала? Это хорошо… — задумчиво произнес Тарасюк и показал на пачку сигарет на столе: — Закуривайте!

— Послушайте, Микола, — продолжил разговор Виктор Владимирович, — вы смогли бы вернуться в подполье?

Кровь отлила от лица Мамчура. Горячие, сухие пальцы нервно разминали незажженную сигарету. И только в глубине сознания, повторяясь, пульсировали слова: «Вернуться в подполье, вернуться в подполье…»

— Я надеялся, что мое признание… — пробормотал Мамчур и взглянул на Ченчевича. — С подпольем навсегда покончено. Покончено!