Чтение онлайн

...Крест стоял на горе, так, что с него был виден весь город: висячие сады, соединяющие храм с Антониевой башней, крылатые боги над гипподромом, хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды. Город плавился в потоках жара, изливаемых солнцем, и очень хотелось пить - жажда была просто невыносимая, - но вместо воды стражники в блестящих на солнце шлемах давали на кончике копья губку, намоченную в уксусе. Боль уже притупилась, но жизнь постепенно покидала иссохшее, избитое тело. В последний свой миг он поднял голову и, глядя прямо на солнце ослепшими от муки глазами, прошептал:

"Или! Или! Лама савахвани?.."

"Готов ли ты принять веру, которая заставляет тебя искупать грехи других?"

"Готов. В этом смысл веры - искупать грехи".

"Вот Третьи Врата".

...Зал с высоким потолком, барельефы на стенах: люди с птичьими, песьими головами, с необыкновенными головными уборами. Глубокий старец на троне: лицо изборождено морщинами, руки цвета пергамента цепко сжимают подлокотники, взгляд острый, испытывающий, умный...

...На дне колодца холодно и пусто. Сильная пульсирующая боль в запястье левой руки - должно быть, сломал при падении. Сначала они раздели его догола, сорвали его разноцветный кетонет, подарок отца, потом сбросили его вниз и ушли, посмеиваясь и громко переговариваясь друг с другом. Он не понимал причин их ненависти к нему, он плакал и умолял их вернуться. Но они ушли, оставив его умирать на дне высохшего колодца. На следующий день они вернутся, но не из милосердия, а лишь для того, чтобы получить выгоду - они продадут его работорговцам...

"Готов ли ты принять веру, если за нее твои братья продадут тебя?"

"Готов. Мои братья по вере никогда не продадут меня".

"Вот Четвертые Врата"...

А были еще другие. Рашидов прошел их все. Это было трудно, почти невозможно. Он убивал своего любимого сына на жертвенном камне под черным от туч небом. Он горел в печи, брошенный туда по приказу царя, его плоть обугливалась, а легкие были заполнены дымом от собственного горящего мяса. Он вел свой народ по выжженным мертвым землям, слыша их стоны и крики, наблюдая, как они умирают один за другим: он хотел (нет, ему так приказали), чтобы вымерли старики, но на одного старика умирало десять детей, а младенцев вообще без счета, но он всё равно вел их сквозь пустыню и сквозь собственный страх...

Когда Рашидов добрался до последней площадки, он был настолько измучен, что уже не мог адекватно воспринимать происходящее с ним. Всё тело болело, руки и ноги тряслись, кожа на ладонях и пальцах превратилась в лохмотья, обнажив живое мясо, глаза заливал пот, а волосы сбились в жесткий колтун. К тому же было чертовски холодно, мороз проникал до костей, и, лежа ничком на новой площадке, Руслан трясся, как в лихорадке.

"Ты прошел испытание", - торжественно произнес Джибрил.

"Ты прошел испытание", - вторил ему другой, более глубокий и сильный голос.

Рашидов поднял голову, почувствовав при этом, как что-то хрустнуло в спине. Он ничего не увидел. Точнее увидел, но не смог зафиксировать картинку в сознании. Какой-то хаос, быстрое мельтешение точек, колышущиеся под ветром полотнища.

"Теперь ты воин истинной веры, - развил мысль второй голос, - Жизнь твоя будет трудна, но и награда велика, помни об этом".

"Да, - прошептал Рашидов.
– Я буду помнить".

Потом картинка сменилась, и рядом снова появился Джибрил.

"Поздравляю, - произнес ангел, и его слова после всего, что испытал и с чем столкнулся Рашидов, прозвучали верхом нелепости.
– Тебе помогли твои гордость и упорство. Будь таким и впредь".

Рашидов, который за эти часы пережил множество жизней - причем жизней ярких, настоящих, - воспринял совет почти юмористически; словно ребенка здесь учат, но он уже был не ребенок.

"Грядет великая война, - сообщил Джибрил, помолчав.- Война за веру. Во время этой войны ты неоднократно преступишь через запреты, накладываемые на тебя верой. Имей в виду, мы простим тебе всё, кроме одного - предательства".

"Я не собираюсь предавать",- отозвался Рашидов; более того, он почувствовал себя оскорбленным тем, что кто-то высказывает сомнение в его преданности.

"Что ж, - сказал Джибрил, - я и не ждал другого ответа. Осталась самая малость", - добавил он в заключение.

После чего обнажил меч, размахнулся и нанес Рашидову сильный удар мечом наискось, через всю грудь. (В этот момент хирург Данилов, вскрыв грудную клетку Руслана, подбирался к самому опасному из осколков - тому, что лег под сердце.) Боль была неимоверной - сильнее и страшнее всего, что он до сих пор испытывал. Не выдержав, Руслан Рашидов закричал ("Пульс - сто сорок! Давление - шестьдесят на сорок!" - крикнул анестезиолог. "Салфетку!
– отозвался Данилов.- Сушить! Зажим! Да не этот, а "москит", неужели не видно?.."), но ангел лишь безразлично улыбнулся, кинул меч в ножны, протянул руку и вырвал еще трепещущее сердце из груди Рашидова.

"Я верну, - пообещал Джибрил с доверительной интонацией.
– Омою и верну. На твоем сердце не должно быть скверны".

* * *

– Счастливчик, - говорили медсестры.
– К самому Данилову на стол попал. Никто другой не вытянул бы.

Руслан Рашидов никак не комментировал эти высказывания. Он лежал в одной из лучших палат госпиталя юго-восточной группировки войск и смотрел в потолок остановившимся взглядом некогда жгучих глаз. Сестрички, откровенно напрашивавшиеся на близкое знакомство с молодым, красивым холостым офицером, который не сегодня завтра получит Звезду Героя на грудь, разочарованно вздыхали. Сам Данилов осматривал его не раз, но не вздыхал, а после каждого такого осмотра звонил в Москву, советовался со светилами психиатрии - этот замечательный хирург был из тех, кто любое дело доводит до конца, и ему, мягко говоря, не нравилось послеоперационное состояние героического пациента. Но все его усилия были впустую, потому что однажды утром Рашидов без какой-либо посторонней помощи встал, прошелся по палате, чем вызвал всеобщее оживление, и потребовал чаю. Медперсонал сбежался посмотреть на это чудо природы, и Данилов самолично поздравил Руслана с возвращением в эту реальность.

Рашидов резко пошел на поправку. Это не могло его не радовать, однако Руслана ждали и разочарования. Например, оказалось, что он комиссован подчистую, и за штурвал "Сухого", да и любого другого боевого самолета, ему сесть не разрешат ни под каким видом. В довершение, расследование дела о предательстве царандоя, которое вдруг зачем-то затеяла военная прокуратура, требовало отыскания виновных, а поскольку до предателей-афганцев было далеко, а до собственных офицеров рукой подать - вот они, голубчики, - следователи стали копать под командира части, в которой служил Рашидов; у того было что скрывать от их бдительного взора, а потому он разыграл настоящую комедию (для Рашидова это была, скорее, трагикомедия), обвинив пилотов-штурмовиков в несанкционированном вылете. Разумеется, из затеи командира ничего бы не вышло, но на дворе стоял восемьдесят седьмой год, коррупция в армии (да и во всем остальном обществе) достигла небывалых размеров (хотя скажи кому, каких размеров она достигнет через десять лет, никто бы не поверил), и следователя, прибывшего разбираться, удалось купить за видеомагнитофон и пачку кассет с жестким порно к нему. В результате было найдено компромиссное решение: да, сигнал от царандоя имел место, но предусмотрительный командир велел перепроверить поступившую информацию, в то время как двое пилотов, находясь в состоянии "куража" (так и было сказано в рапорте), самовольно покинули часть на приписанных к ним штурмовиках, собираясь нанести ракетно-бомбовый удар по позициям моджахедов, но попали в засаду, один штурмовик был сбит, другой с сильными повреждениями дотянул до базы. Новая версия давних событий была шита белыми нитками, это понимали все, но всем она была выгодна, и свою Звезду - без сомнения, заслуженную - Рашидов так и не получил.

Впрочем, его это больше не интересовало. После последнего вылета, после четырех часов, проведенных на операционном столе, он сильно изменился. В отличие от коллег, попавших в сходную ситуацию, он не писал писем министру обороны, не требовал повторного медицинского освидетельствования, не пил в тоске "шило" по углам. Со стороны казалось, что он вообще потерял какое-либо влечение к авиации, а особо - к военной. Однако это постороннее впечатление было обманчивым. Рашидов и не думал расставаться с небом. Наоборот, он собирался завоевать его. Но не для русских, а для своего нового бога. Руслан запомнил свой сон: от первого до последнего эпизода; запомнил он и слова Джибрила. Руслан демобилизовался и стал искать применение своим силам. И очень скоро, когда в советской империи центробежные настроения возобладали над здравым смыслом, он нашел людей, которые оценили его знания и умения по достоинству и которым не нужно было предъявлять "паспорт налета" или "свидетельство о пригодности по медицинским показателям" этим людям было достаточно одного: он с ними, и он их не предаст.

Рашидов был везде, где шла война. Он сжигал поселки иноверцев в Нагорном Карабахе, совершенствовался в бомбометании по городской застройке в Приднестровье, оказывал поддержку с воздуха повстанцам Таджикистана. Только во время чеченской кампании ему ни разу не удалось подняться в воздух: русские хоть и вели себя тогда как полные идиоты, но первое, что сделали - это разбомбили военные аэродромы противника, в результате чего Рашидову пришлось полгода слоняться с отрядом таких же обездоленных пилотов-чеченцев, партизаня, захватывая в плен нерасторопных российских солдат, подбивая танки из гранатометов, охотясь на вертолеты со "стингером" в руках. Теперь, когда Рашидов воевал на стороне истинной веры, новый бог берег его - даже в самых ожесточенных боях пули и осколки летели мимо, и бывший пилот советских ВВС выходил из переделок без единой царапины. О его везении и безрассудной храбрости слагались легенды. Кое-что из этих устных историй дошло и до него. Слушая их, он только качал головой и улыбался - молва, как всегда, разукрашивала подвиги сверх всякой меры.