Операция в зоне «Вакуум»
Шрифт:
А тут и сказке конец. Зло наказано, добродетель восторжествовала. Зло — это то, что карелка Дуся пошла против своих братьев по крови, финнов. Добродетель — это чистосердечное покаяние ее товарищей, и, не будь Дуся дурочкой, она последует их примеру.
Лейтенант встает, ладонью приглаживает Дусины волосы.
— Итак, вопросы прежние. Повторяю: нам все известно, речь идет только о твоей, Дуся, честности.
У Дуси широко открытые глаза, белые, чуть вздрагивающие губы:
— Я ничего не знаю…
— Знаешь!
— Ив истребительном батальоне тоже не была… Сказки.
Лейтенант бросается в прихожую. Приводит за руку невысокого человека в фуфайке. Человек снимает шапку, кланяется.
— Здрасьте, Евдокия Васильевна, гы-гы… Не признаешь?
Дуся всматривается в его лицо, качает головой.
— Как же, Евдокия Васильевна? В одном батальоне службу несли, гы-гы.
— Земляк! — Дуся вдруг улыбается. — Землячок… На одном солнце портянки сушили… Уйди, скотина, а не то встану, морду поцарапаю.
Ее ребята, ясно теперь, живы и делают свое дело.
Горбачев то и дело раздвигал пряди влажного сена — чистенькая, выстланная свежей отавой поляна перед зародом матово светилась росой. Низко, по пояс соседнему стогу, висел туман. Лишь в шестом часу утра, когда в белом, как яичная скорлупа небе, проклюнулось солнце, от стога отвалилась и до самого леса улеглась тень.
Ночь провели без сна. Павел ругал берлогу, где ног не вытянуть, прелое кислое сено и тех, отвались у них руки, кто стог метал: сырьем сложили, солью не пересыпали. И вообще трехкилометровое соседство с Тучиным его не устраивало.
Ночью, делая вид, что спит, Горбачев с удовольствием смотрел, как Павел душит пятерней нос, чтобы не чихнуть, как дрожит на мушке его автомата блик лунной августовской ночи…
Едва забрезжило, Павел потянул в дорогу. Идти и в самом деле была пора. Да не в такую росу: шагни, и постелется след.
— Знаешь, Павел, что делает лось, когда первый снег нападет? Не знаешь?
— Что делает — копытом жратву достает.
— Стоит, Паша, часами копыт не сдвинет, боится след дать. Вот как… А пойдет — так только ноздрей против ветра. Я о чем, Паша, думаю. Дело мы с тобой закрутили неплохо для начала, удачно, я бы сказал. Жизни наши теперь подорожали. Давай в этом свете прикинем, как быть. Что нам теперь важнее всего?.. Важнее всего выйти к Сильве и Асанову, они ждут и неизвестно о чем думают четвертые сутки. Раз… Надо как можно быстрее сообщить Центру обо всем, что произошло с нами. Два. И третье — это, думаю, важнее важного — не потерять связи с Тучиным… Я назначил ему встречу в понедельник на одиннадцать утра, а дорога на базу… не уверен, что она будет прогулкой. Короче, мы не можем вдвоем подставлять себя под одно дуло, под разные — еще туда-сюда.
— Согласен. — Павел деловито закопошился в сене.
— Постой, экий ты ловкой… Слушай.
Удальцов Павел Иванович.
Горбачев вытащил из-за пазухи карту, разложил ее на коленях, пригнувшись, пропустил в сенную конуру свет и ткнул пальцем в край болота Картос.
— Здесь Сильва и Асанов. Пойдешь к ним той же дорогой, как сюда шли. Будь лосем, волком, кем хочешь, но дойди — понял?
— Какой вопрос!
— Дойдя до места, возьми обратный азимут вот сюда, запомни, — квадрат 92—22, поляна севернее высоты 69, конец Лабручья. Это место, куда нам должны выбросить продукты. Здесь я жду вас к вечеру в понедельник. К вечеру, запомни, в понедельник… Если что, Павел, умри, но сохрани Сильву. И рацию. В них — все… И еще. Мало ли, вдруг со мной что, так пусть знают — у меня была встреча с Тучиным… Разберитесь. Помните: я, Горбачев, Тучину верил… Ну, вот так, вот и все…
Километров десять Павел отмахал легко, не сверяясь с компасом. Он шел строго на юг и знал, что в час дня прямо на его азимут выйдет солнце. К этому моменту он должен достигнуть Лабручья, значительно южнее высоты 69, куда нужно вернуться.
Речка косо легла на пути с явным запозданием, когда солнце уже заворачивало к правому уху. Стащил сапоги, опустил натертые ноги в холодные струи, подмял спиной осоку и долго лежал так — заправлялся речной бодростью…
По ту сторону Лабручья пошли топи, завалы, сырятина, комарье. Он знал, что всего этого добра, чем дальше на юг, к Ивинскому разливу Свири, тем больше, но решил идти прямиком, чтобы оставить слева дорогу, Уорд, Залесье и то ночлежное место у Ропручья, где они коротали ночь с Горбачевым.
Проклятые места. В мирное время встретить здесь человека — праздник. А война и тут, на болотах, меж деревьев, в буреломе, лежала буднично, жестоко, кричаще.
Наткнулся на фанерные обломки Р-5. Трупов не было — либо уползли, либо еще в воздухе выпрыгнули.
Листовки. Под ногами, на ветках, — советские, финские, немецкие — рвано-рыжие, свежие, на глянцевой бумаге и рыхлой оберточной. На ветер пущенная пропаганда. Брал, безотчетно совал в карман. Они были для него — человека в пути сущего.
К вечеру добрался до Мундуксы. Бросился ничком к воде и пил, пока не заломило в затылке. На лбу, на спине колко выступила испарина.
Еще через пару километров, выбравшись к сухому ельнику, осмотрелся и рухнул рядом с муравейником. Солнце уже окопалось. Укрылись в своем доте муравьи. Усмирил дыхание и потерялся в забытьи…
Утром понял, что заблудился. Дважды переходил речушки, похожие, как две капли воды, на Мундуксу. Обогнул болото, на котором одиноко паслись две чахлых сосенки, и неожиданно вышел на просеку, а никакой просеки в этом месте быть не должно. Взбежал на вершину холма и растерянно замер: просека скатывалась по обе стороны прямехонько и бесконечно.
Приспособившись на пне, вытряхнул на ладонь табак двух последних полупустых папирос, достал листовки и долго думал, какую из них пустить на закрутку. Рвать советскую — свинство, хоть и старая. Тем более написано: «Прочитав, передай товарищу».
Заинтересовался:
«Вести с Советской Родины.
27 июля 1942 г., суббота, г. Москва.
Дорогие братья и сестры из советских районов, временно оккупированных врагом! Немецкие поработители распространяют среди вас лживые сообщения о положении на фронте и в нашей стране. Не верьте фашистским псам! Читайте правду о боевых действиях Красной Армии и о жизни нашей Родины.
23 июля Советское информбюро опубликовало исключительный по своему значению документ — «Политические и военные итоги Отечественной войны».
Со всей убедительностью фактов эти итоги говорят о том, что Советский Союз — на пути к победе, что созданы все предпосылки для разгрома ненавистного врага…»
Тут же телеграммы У. Черчилля и генерала де Голля председателю Совета Народных Комиссаров СССР И. В. Сталину. Черчилль обращался к Сталину «с выражением восхищения победоносной обороной ваших вооруженных сил, отрядов партизан и гражданских рабочих в течение истекшего года…»
— Ты давай-ка второй фронт открывай, — вслух сказал Павел Черчиллю и обратился к телеграмме де Голля:
«От имени сражающейся Франции я прошу Вас принять — для Вас лично, для советской нации, для ее героических армий и их руководителей — выражение нашего восхищения и нашей веры в общую победу».
И взял еще листовку, крякнул от неожиданного заголовка:
«Воззвание к партизанам, подпольщикам и шпионам.
Мы, партизаны, подпольщики, находящиеся в плену в Финляндии, живем хорошо, каждый, кто найдет эту листовку, сядь, покури и подумай. Переходите к нам. Бросайте свою диверсионную работу. Вы спасете жизнь себе и своим семьям».