Чтение онлайн

Свинья спасена от голодной смерти. А я узнал: рядом существует кто-то, готовый помочь. И когда-нибудь я увижу его. Родилась радость.

Но сновидения продолжали тяжелеть. Исчезало убежище, где можно спрятаться от равнодушия внешнего мира. Нижне-Румск не вдохновлял. До центра час ходьбы, но там неинтересно. Разве что кинотеатр «Родина», где иногда показывают цветные киносказки. Но десять копеек на билет находил не часто. И посещал бесплатные киноплощадки во дворах. Кинопроекторы тут узкопленочные, а фильмы черно-белые. Есть большой летний кинотеатр в парке, огороженный высоким деревянным забором. Если влезть на дерево поближе, можно что-то и увидеть.

Но какие-то светлые сны оставались. Я научился их продолжать. Получались сериалы, в которых я участник событий и наблюдатель. Заказывал изредка нужные видения. Город знал плохо, обойти его весь пешком слишком утомительно. Автобусных маршрутов всего три, но они не бесплатны.

И, засыпая, сказал себе: посмотрю-ка я на Нижне-Румск сверху, как птица. Но увидел не совсем то…

Да, я над Нижне-Румском, но преображенным, почти неузнаваемым. Дома те же, но люди живут не в них, а в катакомбах и траншеях, накрытых стволами деревьев в несколько слоев. Я побывал в сырой черноте внутриземных ходов. Запасы еды, воды… А ведь рядом река, из которой можно пить. И все та же тайга. А над ушедшим под землю городом – удивительно чистое голубое небо с отливом в серебристую синеву. Лента Румы, – как небо: ни лесосплава, ни кораблей, ни лодок. Решил узнать, почему все так, но не успел. Из сновидения выхватил энергичный голос мачехи, с раннего утра критикующей кого-то.

В общении с ней я обходился без прямого обращения, чтобы не использовать слово «мама». Альтернативы нет, и приказ отца твердо игнорировал, не звал ее никак. После еды приказано говорить: «Спасибо, мама». Брат произносил. Я бормотал что-то неразборчивое и быстренько исчезал. Ее это злило. Я подумал, что это она разрушает мои светлые сны, искажает их. Но доказательств нет. Нечто мог обойтись и без нее.

Мачеха завела еще один огород, у подножия ближней сопки. Там сажали картошку, отец по осенним выходным продавал ее на минирынке. На дальний огород ходили пешком. Километры изнуряли, я ложился там на траву и долго отдыхал, слушая кузнечиков и наблюдая за стрекозами. Травы здесь таежные, пахнут густо и сочно, а цветы – как осколочки Радуги. Жаль, слишком далеко. А еще – слишком опасно.

…Мы идем туда вдвоем с отцом. Как всегда молча. Каждый думает о своем. Нечто материализовалось впереди, черной точкой на светло-коричневой ленте дороги за городом. Я смотрел на цветы по сторонам, но ощутил его присутствие тяжестью в груди. Материализовалось предчувствие угольно-черной собакой, бегущей навстречу без лая, с тихим рычанием. Слабость делала меня беззащитной добычей.

Отец обладал крепостью с рождения. Пролетарский труд на благо Империи, ежедневные пешие переходы на завод и обратно закалили еще более. Черный пес поднялся в прыжке на меня, но отец успел подцепить его кирзовым армейским сапогом и отбросил далеко в траву. Против отца Нечто ничего не имел, и собака с коротким визгом исчезла, будто ее и не было вовсе. Мы продолжили путь все так же молча. За всю жизнь с момента прибытия мачехи у меня с ним не случилось ни единого разговора хоть на какую-нибудь жизненную проблему.

Между тем активность мачехи охватила все нюансы семейного уклада. Отец построил новую просторную баню, а после, – широкое крыльцо. Мачеха контролировала строительство. Я запомнил один эпизод. Отец вбивал гвоздь в доску крыльца, а тот не поддавался. Она с издевательской иронией сказала:

– Ты мужик или кто? Гвоздь прибить не может…

Я пожелал, чтобы он тут же вместо гвоздя врезал молотком ей в лоб. Но он промолчал и продолжил работу. Такой характер, – мечта для любой мачехи. И почему он не выбрал Катьку, мать соседа Мосола? Катька добрая, красивая, молочная… Новое крыльцо я возненавидел.

Через несколько дней, сидя на нем, размышлял о несправедливостях судьбы. Ну почему я получился такой слабый, такой одинокий, такой весь ненужный? Безопорный мир в ту минуту достал меня до безнадежности. И я второй раз после смерти матери беспричинно потерял сознание. Очнувшись, понял, что освободился не только от отчаяния, но и от содержимого кишечника. Пришлось бежать в новую баню стирать трусы и мыться. Обе новостройки оказались функционально связаны.

То было время малых желаний и крупных денег. Один желтый бумажный рубль удовлетворял все мои месячные запросы. Прежде всего, – на кино. Фильмы обладали волшебным свойством втягивать в себя полностью, без остатка. То было время бескрайних морей и недостижимых стран, в которых жили сильные герои и мудрые красавицы, росли вечнозеленые пальмы с сочными фруктами, а воздух пах молоком и медом…

Учитель географии в восьмом классе позвал в путешествие по планете. Мужественная красота с легкой сединой и шоколадно-хрустящим голосом не оставили места сомнениям. Его уроки не пропускал и потому, что он рассказывал не по учебнику.

Я продолжал искать то, чего не знаю, во всех направлениях. В начале восьмого класса школу покинула без замены учительница галльского языка. Класс обрадовался: освободились часы, а оценки за иностранный выставили по итогам седьмого класса заранее. Мне это не понравилось: пошел к директору восьмилетки и попросил разрешения посещать уроки новосакского. Директор с завучем вначале оторопели, но потом даже перестроили расписание уроков в мою пользу. Примеру моему не последовал ни один. За год я прошел два курса нового языка.

Но другие уроки пронизывала скука. Восемь классов можно легко пройти года за четыре. В крайнем случае за пять, с учетом болезней. Но куда бы я потом делся? Да и кто бы разрешил? В среднюю школу переходили не все, манили «крупные деньги»: желтые и красные рубли. А еще моих сверстников влекла романтика взрослой жизни: умение обращаться с женским полом, выпивка до полного кайфа, физическая сила, вхождение в уличную или квартальную группу, отряд… В таком отряде можно не бояться других, то есть чужих, и показать им свое превосходство.

Народ качал мышцу, гонял мяч, ходил по сумеркам с гармошкой и гитарой. А я пытался понять смысл слов модных песен.

– …Я иду по Уругваю, ночь хочь выколи глаза… Слышны крики самураев…

– …Старый Череп на могиле чинно гнил, Клюкву старую с болота он любил…

С ночными самураями разобрался в библиотеке. Болотная Клюква долго не давала покоя. Но представить ее так и не получилось. Вот Череп, – другое дело. Закрываю глаза и он предстает рядом: громадный, полупрозрачный, из цветного стекла, умный и могущественный. Нет, песня неправильная. Череп не мог дружить ни со старой Клюквой, ни с вонючей Кикиморой. И совсем он не старый. Этот цветной Череп еще покажет себя…

Улица Северная начинается от Памятника на краю центрального парка. Трехкилометровый приличный уклон на восток, затем легкий подъем. Пересекает улицу аборигеновская доимперская речка Куегда, впадающая в Руму рядом с заводом. Железобетонный высоченный Памятник остался от освободительно-захватнических войн. На нем размещались пулеметы. А из мрачных внутренностей бетонной коробки пацаны добывали человеческие кости. Искали оружие, но его изъяли предыдущие поколения.

От Куегды до отцовского дома около сотни метров. Речка так себе, но в сезоны дождей и таяния снегов поднимается метра на два, доходя до ближних домов. Если разлив держится до морозов, получается громадный каток. Летом улицу покрывает сплошной ковер травы-муравы с обилием желтых одуванчиков и пахучего сладкого сиреневого клевера.

Улица Северная как стрела, летящая через океан в недружественную Коламбийскую Федерацию. Еще одна планетная Империя… У Михи, – единственный радиоприемник на весь квартал. Радиоволны будили интерес к заокеанской жизни среди гниющего прогресса. Если там все по-другому, все наоборот, то, может быть, мне надо туда? Там я стану раскрепощенным как Миха. И сильным как Макс. И буду, как он, разбирать-собирать любую машину. Макса не обидишь. Он накажет кого угодно. Макс бросил школу после седьмого класса, так как понял, что в образовании никакого житейского смысла. Но у него профессия, с тринадцати лет водит грузовые машины. У меня профессии нет и не предвидится. Кому я такой нужен в Западной Федерации?