Чтение онлайн

Во время вступления неприятельского в Москву арьергард наш выходил из нее безвредно. Обеспечив шествие вверенных ему войск, Милорадович выехал за город и увидел влево двух Польских уланов, а за ними конницу, тянувшуюся наперерез Рязанской дороги. При Милорадовиче не было в ту минуту ни адъютантов, ни ординарцев: иные уехали с приказаниями, другие отстали за утомлением лошадей. Милорадович поскакал к польским уланам. Удивленные появлением русского Генерала, они остановились и на вопрос «Кто ими командует?» почтительно отвечали, что начальник их Генерал Себастиани, едущий вслед за ними. Милорадович, в сопровождении подъехавших к нему между тем офицеров его штаба, понесся по направлению, где должен был встретить французов. Первого увидел он

Себастиани, который был с ним коротко знаком в Бухаресте, и радостно вскричал: «Здравствуйте, дорогой Милорадович!» – «Не столь прекрасный день, как в Бухаресте», – отвечал Милорадович. «Вы поступаете вопреки народного права. Я условился с Неаполитанским Королем о свободном выходе арьергарда из города, а ваши войска уже заслоняют дорогу». – «Я не получил от Короля никакого уведомления, – отвечал Себастиани, – но, зная вас, верю вашему слову». Он приказал дивизии остановиться параллельно Рязанской дороге, по которой свободно прошли последние войска арьергарда и обозы. Смотря на них, Себастиани сказал Милорадовичу: «Признайтесь, что мы предобрые люди. Все это могло быть наше». – «Ошибаетесь, – отвечал Милорадович, – вы не взяли бы этого иначе, как перешагнув через мой труп, а сто тысяч, которые там, – указывая в направлении, где находилась наша армия, – отмстили бы за мою смерть»! [313]

Когда арьергард и обозы отошли за 4 версты, назначены были черты для передовых постов обеих воевавших сторон. Генералы разъехались; офицеры начали выставлять передовую цепь. Милорадович расположился в ближней деревне, как вдруг прибыл к нему Генерал-Майор Панчулидзев с донесением, что два эскадрона его полка, которые или запоздали, или заблудились в Москве, не успели присоединиться к арьергарду и остановлены позади неприятельской цепи. Милорадович послал требовать возвращения их, но, почитая дело слишком важным, сел верхом, опередил Адъютанта, проскакал один, без трубача, через неприятельские посты, сказал приветствие Себастиани и, не ожидая его ответа, скомандовал нашим двум эскадронам: «По три направо заезжай!» Вывел их из неприятельской цепи и с ними вместе освободил еще множество подъехавших из Москвы экипажей. Итак: сдачи Москвы не было. По праву народному сдача происходит на положительных, определенных условиях и соглашениях. Милорадович просто сказал Мюрату: «Истреблю Москву и погибну сражаясь, если вы будете препятствовать моему отступлению». Это не условие, не соглашение, а угроза; следственно: Москва не была сдана.

Присутствие духа, оказанное Милорадовичем, принесло несметную пользу армии и Московским жителям. Оно сохранило великое число частного и казенного имущества, могшего достаться во власть неприятеля, и выиграло несколько часов бесценного времени, в которое армия, арьергард и обыватели столицы успели свободно выйти из нее. Положим, что нашелся бы другой Генерал с равными достоинствами, но Милорадович имел перед всеми то преимущество, что его имя, громкое в Европе с Италийского похода, было уважаемо неприятелем, и это обстоятельство во многом способствовало успешным действиям его при отступлении из Москвы, во время коего он распоряжался по внушению своей природной отваги. Он был на войне всегда таков, каким описан здесь, а в мирное время, беспечный, расточительный, затруднялся только в одном – изобретении наслаждений. «Чтоб быть с вами в деле, – сказал ему Ермолов, – нужно иметь две жизни: одну свою, а другую в запасе».

Когда Милорадович шел к Коломенской заставе, Винценгероде выступал на Владимирскую дорогу, обходя вокруг северных предместий Москвы. К нему примкнули лейб-казачий и Изюмский гусарский полки. Находясь у Милорадовича, были они посланы для обозрения неприятеля, на правое крыло, и потом, отрезанные от арьергарда, не могли более присоединиться к нему. Винценгероде стал сперва близ Ярославской дороги, потом поворотил к Клину и вышел при селе Пешковском на Петербургскую дорогу, оставя на Ярославской казачий полк, с приказанием сохранять сообщения влево с армией и вправо с отрядом. В обязанность полкового казачьего командира было также вменено обо всем, что произойдет важного и достойного примечания, доносить прямо в Ярославль, находившейся там Великой Княгине Екатерине Павловне. Ее Высочество только что разрешилась тогда от бремени Принцем, который ныне, находясь в России, добродетелями своими оживляет воспоминание о незабвенной своей родительнице.

В Москве оставлено Русских и иностранных пушек 156, более 80 000 ружей, карабинов, штуцеров, пистолетов, в том числе половина негодных, с лишком 60 000 белого оружия, 20 000 пуд пороха, 27 000 ядер, гранат, бомб, бранскугелей [314] . Причина, почему Артиллерийское Депо не было заблаговременно вывезено, заключалась в беспрерывном удовлетворении поступавших ежедневно из армии требований оружия и пороха, в общей уверенности насчет безопасности Москвы и в убеждении неминуемого сражения под ее стенами. Правда, велено было уложить и приготовить к отправлению Артиллерийское Депо, но вместе с тем ежедневно получались приказания об отпуске в армию снарядов. В исходе Августа 175 пушек отправлено в Нижний Новгород, но в то время, когда их отсылали, привозили в Москву новые орудия из Киева и Брянска. Для поднятия всего Депо, в коем заключалось 161 888 пудов веса, надобно было 6457 подвод, или 18 барок. В приискании тех и других встречались затруднения.

То подводы, назначенные для Депо, обращались под своз раненых, то барки оказывались ненадежными и без палуб, то не было лоцманов. Время проходило в переписке разных начальств, а между тем определительно не знали: отсылать ли Депо или оставаться ему в Москве для сражения, к которому все готовились. Часть пороха и свинца была уже погружена на 8 барках, отправленных с Комиссариатскими вещами, тоже сложенными на суда. Некоторые из передовых барок остановились за слишком большим грузом. Спасти их от неприятеля не было возможности, и по приказанию Князя Кутузова они сожжены или потоплены. То, что не было положено на барки, сгорело в пожаре, расхищено неприятелем или нашими потоплено перед самым вступлением французов. Вообще потеря Московского артиллерийского ведомства состояла в 2 170 820, а Комиссариатского в 2 676 896 рублях [315] .Также остались в Москве невывезенными 608 старинных Русских и 453 Турецких и Польских знамен и более 1000 старинных штандартов, значков, булав и других военных доспехов; почти все они сгорели. С начала войны свозили раненых в большом количестве с разных полей сражений в Москву, как в безопасное место, где они могли иметь приют и помощь. По сближении армий к Москве отправляли раненых внутрь Империи, но за всем тем накопилось их в последнее время до нашествия неприятельского 31 000 [316] . Недостаток в подводах увеличивался; ближние уезды пустели и истощались чрезвычайными разного рода нарядами. Невзирая на все усилия гражданского начальства, принуждено оно было покинуть в Москве до 10 000 раненых, из коих весьма немногие спаслись от огня, голода и свирепства неприятелей. Что касается до числа жителей, бывших в Москве при нашествии неприятеля, то с достоверностью знать его нельзя. На запрос, сделанный по сему предмету Князем Кутузовым Графу Ростопчину, последний отвечал, что 2 сентября находилось в Москве примерно до 10 000 обывателей. Большая часть их старались уходить во время занятия Москвы французами, так что в Октябре, при выступлении неприятеля, было в столице не более 3000 человек [317] . Если не совершенно все было вывезено из Москвы, то потому, что всей Москвы нельзя было вывезть в один месяц. Когда одноглавый орел мгновенно вознесся над осиротелым Кремлем, Москва походила на безжизненный труп; однако же в ней оставались драгоценнейшие из сокровищ: церкви Божии, гробы Святителей, прах Царей.

Пленение и пожар Москвы

Наполеон у Дорогомиловской заставы. – Приготовления к торжественному вступлению в Москву. – Наполеон узнает об опустении Москвы. – Въезд его в Дорогомиловскую слободу. – Москва загорается. – Занятие Кремля. – Начало грабежа. – Въезд Наполеона в Кремль. – Пожар усиливается. – Наполеон уезжает в Петровский дворец. – Москва обращена в пепел и предана на расхищение. – Грабеж, убийства, святотатство. – Причины пожара. – Действия неприятельской следственной комиссии. – Опровержение приговора ее.

Между тем как по выезде из Москвы Князь Кутузов стоял у Коломенской заставы, Наполеон был у Дорогомиловской, где он долго, и сначала в спокойном расположении духа, ходил взад и вперед, ожидая депутатов из Москвы, с мольбою о пощаде и городскими ключами. Перед ним лежал на траве большой план Москвы. Не видя появления депутатов, Наполеон неоднократно посылал узнавать о происходившем в столице и причинах, замедлявших прибытие к нему Московских властей. Отправленные в город офицеры, большей частью Поляки, останавливали всех, кого встречали, спрашивая: «Где начальство? Где Губернатор, Комендант?» Никто не мог дать им удовлетворительного ответа. Напрасно блуждали они по бесчисленным улицам, не смея возвратиться к своему повелителю, не исполнив его воли. Наконец Наполеон приказал Государственному Секретарю Дарю ехать в Москву и сказал ему: «Приведите ко мне бояр». Легко представить себе, с каким успехом Дарю исполнил данное ему поручение отыскать бояр! Беспрерывно возрастало смущение Наполеона, избалованного пышными встречами в Европейских столицах, волнуемого памятью прежних триумфов. Шаги его становились неровны; он оглядывался в разные стороны, останавливался, снимал перчатки и надевал их, вытащил из кармана платок, мял его и ошибкою клал в другой карман [318] . Более часа представлял он собою человека, у которого вдруг исчезает призрак, очаровывавший его, наполнявший его воображение самыми обольстительными мечтами. Обуявшее Наполеона недоумение распространилось и на окружавших его. Они стояли в молчании, ожидая развязки необыкновенного и для всех тем более неожиданного случая, что распоряжения к торжественному вступлению в Москву были сделаны еще с утра. Маршал Мортье был назначен Губернатором столицы, Генерал Дюропель Комендантом, бывший прежде в России Французским консулом, Лессепс – Интендантом, или правителем Московской губернии. Для воспрепятствования своим голодным солдатам грабить Наполеон велел двум конным бригадам протянуть цепь вдоль Москвы-реки и никого не впускать в город. Понятовский получил приказание остановиться с корпусом у Калужской заставы, Вице-Король у Пресненской и Тверской, а остальные войска, гвардия и корпуса Нея и Даву, прибыв к Дорогомиловской заставе, готовились к церемониальному маршу, чистились и одевались во всю парадную форму. Следующая прокламация была напечатана для обнародования по вступлении в Москву: «Войска Е. В. Императора и Короля (то есть Бонапарта) заняли Москву. Жителям приказывается: 1) Донесть Коменданту Дюропелю о всех находящихся у них Русских военных, раненых и здоровых; 2) В течение суток объявить об имеющихся у них казенном имуществе, хлебе и вине; 3) Представить Коменданту всякого рода оружие, огнестрельное и белое, какое у них сохранилось. Мирные жители Москвы могут быть без всякого опасения насчет своей собственности и безопасности лиц, если они свято будут сообразоваться с содержанием настоящей прокламации».

Объявление сие оставлено под спудом, по той весьма естественной причине, что не для кого было его обнародовать. Напрасны были приготовления к церемониальному параду, прокламация, ожидание Наполеона, что его встретят первенствующие чины и поднесут ему с покорностью ключи столицы. Москва не пошла к нему на поклоненье. Мюрат уже неоднократно доносил из авангарда, что он никого не встречает в городе. Наконец, по долгом искании, возвратились и посланные Наполеоном офицеры, ведя с собой несколько живших в Москве иностранцев. Депутация, долженствовавшая представлять Московские власти, состояла из десятка гувернеров и промышленников; в числе их был книгопродавец. К нему обратился Наполеон с вопросами. «Кто вы?» – «Француз, поселившийся в Москве». – «Следственно, мой подданный. Где Сенат?» – «Выехал». – «Губернатор?» – «Выехал». – «Где народ?» – «Нет его». – «Кто же здесь?» – «Никого». – «Быть не может!» – возразил Наполеон. «Клянусь вам честью», – было ему ответствовано. «Молчи», – сказал Наполеон и кончил разговор. Как на высотах Бельвиля и Монмартра с быстротою молнии разнеслась в наших рядах весть, что Париж покоряется Александру и Французы просят пощады, так во мгновение ока распространилось в неприятельской армии известие, что в Москве нет ни жителей, ни властей. Неожиданность дела поразила Французов громовым ударом. Рушились победные грезы, смолкла общая радость и обратилась в уныние, а потом в ропот, повлекший за собой ослушание, своевольство, грабеж. С негодованием выслушав приведенных к нему из Москвы иностранцев, Наполеон отвернулся от них, велел подвесть себе лошадь, скомандовал близ стоявшим войскам: «Вперед!» – и в голове конницы въехал в Москву. Миновав Новинскую часть и приблизясь к берегу Москвы-реки, он остановился на правой стороне улицы, на береговом косогоре, и сошел с лошади. В Дорогомиловской слободе, по всем проулкам, расставили караулы с пушками. Скоро в Замоскворечье, в четырех местах, показался дым, а потом поднялось пламя, предвестник того пожара, которому летописи веков не представляют подобного. Наполеон расположился на ночлег в обывательском доме, в Дорогомиловской ямской слободе, где жителей, кроме четырех дворников, никого не было.

Между тем Мортье, с частью гвардии, занял Кремль и делал приготовления к приезду Наполеона, принимая также все меры предосторожности для его безопасного там пребывания. Весь народ до последнего Русского был выгнан из Кремля. Несколько проживавших в Москве Французских бродяг уверили придворных и гвардейцев Наполеона, что в Кремле зарыта большая часть церковных сокровищ, которые наше Правительство будто бы не успело вывезти. Тотчас кинулись Французы отыскивать богатства, обшаривать дворцы, подвалы, чердаки. Не находя добычи, начали они допрашивать остававшихся во дворце сторожей. Несчастные были мучимы побоями и сажаемы окованные под стражу, за то, что не хотели показать, где зарыты мнимые сокровища. Один Поляк, не зная, как утолить мщение свое к Русским, рвал бархат с Царского трона [319] . Отыскали типографию, наскоро напечатали на Французском и Польском языках объявление и отправили его с курьерами во все концы подвластных Наполеону стран. Оно было следующего содержания: «Большое сражение 7-го числа поставило Русских в невозможность защищать Москву, и они оставили столицу. Теперь половина четвертого, Победоносная армия только что вступила в столицу, куда Его Величество Император Наполеон прибыл в сию минуту с своей главной квартирой».