Чтение онлайн

Проведите небольшое исследование, и вы удивитесь, сколько информации о приготовлении человеческого мяса найдете, и, поверьте, такие блюда совершенно нормальны. А в некоторых культурах даже более чем. Наша страна не входит в их число — ни одна европейская культура не допускает открытого поедания человечины (а ведь лекарственный каннибализм просуществовал вплоть до конца двадцатого века). Даже в южной части Тихого океана, буквально средоточии всех каннибалов мира, осталось не так много тех, кто практикует это открыто. Каннибализм выбили из этих народов при помощи палок, законов и религии. На нашей влажной голубой планете осталось не так много его приверженцев, да и те вряд ли считаются светочами кулинарного искусства.

Но при этом характерно, что каннибализм не является незаконным во многих странах. Например, на территории США он запрещен только в штате Айдахо. Во всех же остальных, если вы убьете и съедите человека, вас обвинят именно в убийстве, а если просто съедите труп — только в его осквернении, которое считается скорее проступком, но не преступлением. Я пишу все это отнюдь не затем, чтобы вы тут же пошли и съели кого-нибудь, а затем, чтобы показать, что вы можете это сделать. Если, конечно, захотите.

Я убила Джованни в двухтысячном году, и мне это сошло с рук. Полиция позвонила через несколько дней после моего возвращения в Нью-Йорк. Точнее, через два дня после того, как я убила Джованни, и через день после того, как съела его печень, приготовленную в виде паштета и намазанную на сухарик из хорошего тосканского хлеба. Полицейские нашли его тело и захотели поговорить со мной. Я была последней, кто видел Джованни Траверсо живым. Его, как осторожно объяснил мне офицер размеренным, точно метроном, голосом, сбила машина, которая ехала на большой скорости. Тело было пронзено штырем и провисело на нем несколько часов, пока его не обнаружил местный фермер, который и вызвал полицию. Как полиция предполагает, тело было частично съедено чингиале, диким кабаном, которые во множестве обитают в здешних лесах.

— Как это ужасно, — проговорила я в трубку по-итальянски и тихонько сдавленно всхлипнула. — Ужасно.

— Примите наши соболезнования, синьора, — ответил полицциотто на другом конце провода таким весомым и успокаивающим голосом, точно он — миска паппа аль помодоро, густой томатной похлебки с хлебом. — Мы понимаем, как вам сейчас нелегко, но скажите, есть ли у вас хоть какие-то предположения, как синьор Траверсо мог попасть в эту аварию?

Я ответила, что мне действительно нелегко, дайте минутку, я успокоюсь. У меня было несколько дней, чтобы придумать правдоподобную историю, почему Джованни оказался на той узкой пьемонтской дороге, почему его сбила машина и почему я совершенно невиновна в этой чудовищной ситуации. Ни одна из моих историй не была хороша настолько, чтобы поверить в нее. Все, точно платья от-кутюр, казались слишком напыщенными и неправдоподобными, из них торчало слишком много белых ниток. Так что я решила говорить правду. Точнее, некую версию правды.

— Мы поссорились. Джованни был так зол на меня… — говорила я тихо, почти шепотом. — Он даже остановил машину посреди дороги и начал кричать. Он говорил… говорил… говорил, что ненавидит меня. Обзывал меня по-всякому. Ужасно обзывал. А потом вышел и бросил мне ключи. — В моем голосе слышались слезы. Даже не знала, что способна на такое, но иногда я удивляю сама себя. — Я совсем не понимала, что делать, он так напугал меня. Я повернула ключ в замке зажигания и уехала. Туда, где снимала комнату. Ждала, что он вернется. Но он не вернулся. — Я замолчала.

— Пожалуйста, синьора, продолжайте, — мягко, почти по-отечески, попросил меня полицейский.

— На следующий день я поехала в квартиру Джованни в Генуе. Но его там не было. Я подумала, он так разозлился, что совсем не хочет меня видеть. Так что я решила оставить его машину там и уехать домой. Я поменяла билет и на следующий день улетела в Нью-Йорк. Я ничего не слышала о нем. Думала, что он все еще злится на меня, а не умер.

Я позволила пролиться своим слезам. Полицейский терпеливо ждал. Затем попросил меня, пожалуйста, успокоиться, может, выпить немного вина, позвонить подруге или съесть что-нибудь. Он очень сожалеет о моей потере и о том, что принес мне такие ужасные новости. Потом попросил оставаться с ним на связи по этому номеру, а я, в свою очередь, попросила его обязательно позвонить мне, если он что-то еще узнает о Джованни. Он поблагодарил меня. На этом все и прекратилось. Больше о Джованни Траверсо я ничего не слышала. Он остался лишь чудесным воспоминанием, которое я бережно храню в своей памяти. Время от времени, когда чувствую в этом необходимость, я достаю его оттуда и нежно рассматриваю. Джованни навсегда остался там, где мне нужно.

Наверняка вы думаете, зачем я это все пишу. Не похож ли мой текст на признание вины? Не сделает ли он мне хуже? На самом деле нет. Я уже тут, в тюрьме, и не выйду отсюда никогда — что может быть хуже! Так что единственное, что мне сейчас под силу, это использовать свою жизнь вам на радость. И чем более жуткими вы найдете мои воспоминания, тем лучше будете чувствовать себя. Морально выше. Даже если в глубине души согласитесь со мной. Вы побудете в мягкой шкуре каннибала на протяжении всего этого текста, вы получите удовольствие, но потом сбросите ее и отправитесь заниматься своими высоконравственными делами, вы будете счастливы, потому что почувствуете, насколько вы лучше меня.

Одно убийство, потом другое, потом еще одно и еще. Убийства в моей истории так или иначе связаны друг с другом. Тела, точно связки сосисок, точно простые предложения в сложносочиненной конструкции, точно кадры одного фильма. Сфокусируйтесь на каждом из них в отдельности, а потом быстро переведите взгляд с одного на другой — и вы заметите, как они двигаются. Посмотрите на каждый поочередно — и увидите, каковы они в состоянии покоя. Но ни движение, ни покой не отражают всей истины, как не отражают ее фотографии гор, сделанные из автомобиля, мчащегося по шоссе на полной скорости, но при этом и движение, и покой — одинаково верны. Жизнь полна противоречий, каждый из нас полон противоречий, я полна противоречий в буквальном смысле этого слова — я их съела.

Я до конца жизни буду сидеть в этой тюрьме, окруженная их телами: Джованни, Эндрю, Джила, Марко. Я пристально разглядываю их. Я пишу так, точно бреду по древнему окаменелому лесу, единственное живое существо на многие, многие мили вокруг. Я больше ничего не могу сделать, но при этом знаю, что где-то там, за пределами всего, есть движение. Я не могу увидеть, как микрон за микроном ветер разрушает гору, но знаю, что это происходит. За стенами Бедфорд-Хиллз люди живут, двигаются, меняются. Они едят, посещают новые рестораны, разрывают связи со старыми друзьями, знакомятся с кем-то, занимаются с ними сексом или не занимаются. Они ходят в магазины, танцуют, ложатся спать в свои широкие, чистые кровати. За пределами тюремного периметра, напичканного электричеством, жизнь продолжается. Я не хочу, чтобы меня забыли. Убей одного человека — и прослывешь странным типом. Убей нескольких — и превратишься в легенду.

Если убийство Джованни легко сошло мне с рук, то убийство Эндрю сошло мне с рук еще легче. Хотя убивать таким сложным способом было отнюдь не легко. Что касается голых фактов, то они таковы: в коктейль Эндрю я подмешала ксанакс, выгнала его такс во двор, отключила детектор угарного газа (это оказалось на удивление просто: нужно было всего лишь узнать пароль от запутанной системы безопасности дома, и я узнала его: это IQ Эндрю — 142 и длина его члена — 7,5 дюйма), вырубила контроллеры в плите, духовке и водонагревателе, после чего предоставила возможность угарному газу сделать остальное. На следующее утро я вернулась, чтобы обнаружить Эндрю мертвым. Я открыла окна, хорошо проветрила дом, затем отрезала два добрых куска от розовых ягодиц Эндрю, впустила собак и позволила их природному голоду и остальным обстоятельствам совершить неизбежное.

Конечно, мне было больно оставлять так много Эндрю, но ничего не поделаешь. Как и в случае с Джованни, мне по-прежнему недоставало ни умений, ни представления о том, что нужно делать. Я все еще оставалась неопытной и плыла на ощупь к самому темному краю этого бассейна, хотя, убив Эндрю, осталась собой довольна. Одно дело случайно нажать не на ту педаль в машине, и другое — запланировать убийство и довести его до конца. Даже придя к Эндрю и нажимая на дверной звонок, я не верила, что смогу. Разработать план убийства своего бывшего любовника при помощи угарного газа, затем срезать мясо с его ягодиц, а в качестве прикрытия использовать его же такс с куриными мозгами — совсем не то же самое, что просто убить, просто отрезать и просто это отрезанное съесть. Придумывать такой план — все равно что мастурбировать, но воплощать его в жизнь — даже лучше, чем трахаться. И все же оставлять всего Эндрю на полу, где его найдут собаки и полиция, мне было больно.