Чтение онлайн

Серийный убийца несомненно отличается от массового или спонтанного. Тем более последнее определение уже давно не используется в качестве термина. Так могут назвать человека, который совершил убийство в состоянии аффекта. Массовый же убийца совершает преступление, лишая жизни двух и более людей единовременно в ходе одного события. Лиззи Борден, к примеру, хоть и была оправдана, но все же, скорее всего, совершила массовое убийство. (И пока я считаю, будто нам нужны как можно более скачущие рифмы для вдохновения женщин-убийц, конкретно убийство вообще не стоит рифмовать ни с чем. Лиззи не саданула своего папашу сорок раз и не грохнула мамашу сорок первым ударом. Ударов было всего около десяти ему и примерно двадцать — ей. Гипербола детства даже в этом.)

Лично я никогда не смогла бы стать массовым убийцей. Во-первых, это бестактно. Массовое убийство относится к серийным примерно как «Макдоналдс» к мишленовскому заведению. И тут, и там подают рубленую говядину, но если в одном она неразборчива и вездесуща, то в другом — это плотское наслаждение. И вопрос даже не в количестве. Массовый убийца не имеет привязанностей, серийный же налаживает личные отношения со своими жертвами. Даже колумбийские снайперы Джон Аллен Мухаммад и Ли Бойд Малво убивали, исходя из личных отношений с жертвами. Возможно, не непосредственно с каждой жертвой, ведь они все же были снайперами, но со всем округом Колумбия, который целиком превратился в их жертву. Поэтому, как мне кажется, такие массовые убийцы выставляют серийных психопатов в отвратительном свете. Ведь для нас самое важное в этом акте — искусство. Да, убивая Джованни в декабре двухтысячного года, я действовала в безрассудной спешке и была несколько растерянна. Никаких планов — исключительно интуиция: случайно нажатая педаль газа, хруст костей и почти мгновенный переход от радостной жизни к скользкой смерти. Ни у него, ни у меня не было даже доли секунды для того, чтобы обдумать последствия этой автомобильной аварии, которые стали и воплощением убийственного случая, и исполнением тайных желаний, и ошибкой Фрейда, возведенной в крайнюю степень. После этого я и почувствовала внутри себя острые шорохи, зудящие покалывания, сродни влюбленности. Конечно, меня напрягало и тревожило осознание того, что я совершила. Нет, это нельзя назвать чувством вины, по крайней мере не чувством того, что я называю «виной». Это был скорее всепроникающий страх, что меня могут раскрыть, и еще, возможно, страх, что я больше никогда не сделаю этого. Несформулированное удивление оттого, что, убив мужчину и смирившись с этим убийством, я оказалась в некоем бесформенном, лишенном морали пространстве. Зудящие покалывания, острые шорохи исчезли первыми.

Со временем улеглась и тревога. Воспоминание поблекло. Пару лет спустя я поняла, что довольно успешно справилась с этой влюбленностью. Я жила своей жизнью, без Джованни, и у меня на самом деле было все прекрасно. Я совершенно не скучала по нему, но при этом он мне нравился как никогда. Кажется, я даже любила его. Так, как могла любить кусачий свитер, который мне слишком уж к лицу и потому выбросить его невозможно. И всякий раз, надевая его, я получаю восторженные взгляды и комплименты, а снимая, расчесываю тело до крови.

Убийство Эндрю весной две тысячи восьмого года стало совсем другим. Преднамеренным. Спланированным с изысканной тщательностью королевского банкета. И я гордилась, что все прошло как нельзя более правильно. А ведь многое могло пойти не так. Но нет. И мне причиняло боль осознание того, что никто не видел моего прекрасного выступления, никто в полной мере не оценил кристальное совершенство этого акта. Я немного позабавилась с идеей пойти на похороны Эндрю — они были открытыми, — но все-таки отказалась от нее. Зачем искушать судьбу и мой чувствительный язык! Да и встречаться со своей бывшей ассистенткой, а ныне вдовой Эндрю и обоими его отпрысками совсем не хотелось. Я не ощущала себя плохо из-за его смерти, но если и испытывала нечто похожее, так только потому, что оставила детей без отца. Своего отца я любила. От него всегда приятно пахло лосьоном после бритья и табаком.

А еще, в отличие от Джованни, Эндрю мне нравился. Мне нравилось проводить с ним время. У нас была общая история. Он дал мне первую работу в качестве кулинарного критика, обнаружив скрытые способности, о которых я сама не подозревала. А я с уважением отношусь к мужчинам, которые дают мне новые знания обо мне самой. Только их очень мало, и появляются они очень редко. Спустя несколько дней после смерти Эндрю я летала на золоченых крыльях самодовольства. Они держали меня в воздухе, и все вокруг сверкало и искрилось, как в сказке. Даже унылая апрельская погода не могла помешать моей новой радости: я совершила нечто невообразимое. От концепции до самого исполнения, а жаркое из вырезки Эндрю имело беспрецедентный успех. Жаль, что только у меня одной, ведь я не могла поделиться им с кем-либо, и это омрачало мою радость.

И тут беспокойство снова начало нарастать. Ведь Эндрю мог умереть всего однажды, а я мне хотелось встречаться с ним снова и снова, быть с ним рядом, а потом убивать. Я хотела и того, и другого, то есть всего сразу. Но это невозможно. Хотя если бы это было возможно, я бы с радостью воскресила Эндрю, но лишь затем, чтобы снова убить. Причем не раз, не два, а делать это регулярно.

Я с головой ушла в работу, написала статью о еде во времена экономического кризиса для «Еды и напитков», где теперь была ответственным редактором. Джил возглавлял журнал больше десяти лет, но совет директоров решил, что этого достаточно, и снял его с должности, так что все наши взаимодействия зависели только от либидо. И это действительно странно, если так посмотреть. Мы с Джилом никогда не были настоящей парой, а меня к тому же никогда не грызла совесть за то, что я все время трахаюсь со своими боссами. И при этом, несмотря на наш маслянистый интим, ни Джил, ни я не думали, будто мы вместе.

Я хорошо помню этого славного неуклюжего мужлана, полную противоположность всегда вежливого и лощеного Эндрю. Джил же больше походил на свежевыпеченный аппетитный пирожок с типично американской начинкой. В Нью-Йорк он приехал еще в восьмидесятых из какого-то крошечного городка в Небраске, быстро сделал совершенно непристойные деньги на фондовой бирже, а во времена технологического бума в девяностых еще и приумножил их. После чего вдруг решил, что ему нужен журнал. Так и появились «Еда и напитки», а Джил, вопреки всем ожиданиям, преуспел. Этот кулинарный журнал оказался настолько удачным, что его купил крупный издательский холдинг, который оставил Джила в качестве исполнительного директора. Этот восхитительный болван любил свой журнал.

«Еда и напитки» начинали с того, что пели гимны простым удовольствиям, но редкий гурман будет довольствоваться скромным угощением, поэтому вскоре вместо мясных рулетов здесь стали воспевать паштеты. Наш журнал изменился вместе со вкусами Джила, которые изменились благодаря мне. Начала я со спагетти по-сардински боттарга ди тонно и с пасты риччо ди маре — с вяленой икрой и морским ежом. Джил очень любил вылизывать меня. Он целыми часами мог лежать, уткнувшись носом в мою пизду и лакая из нее, как кот молоко, своим толстым языком. В такие моменты он распластывался у меня в ногах, как морская звезда, прижимающаяся всеми своими сосочками, прекрасная и по-глупому преданная. Спагетти боттарга стали идеальным блюдом, после которого его можно было соблазнять другой, более изысканной едой.

Люди нынче любят покричать о своей полиамории — полиамория то, открытый брак это. Но если вы спросите меня, то я отвечу, что полиамория — это просто новый лейбл, личный бренд для тех, кто считает себя не таким, как все. Помню, однажды самопровозглашенная полиаморка познакомила меня с одним мужчиной, попавшим в ее широкие сексуальные сети.

— Знакомься, это Алекс, — сказала она. — Мой второй парень.

Алекс протянул руку, как дрессированный медвежонок. Я ответила на его пожатие. Я довольно вежлива.

Джил никогда не был моим парнем — ни первым, ни вторым, никаким другим. Я думаю, отчасти потому, что наши отношения напоминали скорее игру. Сам Джил тоже выглядел как мальчишка. Светловолосый, румяный мальчиш-плохиш с британскими корнями, как будто сошедший с картин Уильяма Хогарта. У него были васильковые глаза, маленькие зубки, напоминающие зернышки молочной кукурузы, и зачесанные назад золотисто-желтые волосы, в которых с возрастом все больше проявлялись серебряные пряди, точно призраки заморозков на пшеничном поле. Талия Джила указывала на его отменный аппетит и теплый юмор. Не могу сказать, что меня восхищало его тело, определенно, я не грезила о нем холодными одинокими вечерами, но главное — оно было приятным и очень благодарным. Когда я целовала его, Джил стонал от наслаждения, точно собака, которой чешут живот.

Несмотря на весь буржуазный блеск, Джил тщательно скрывал свое распутство. За ним тянулся целый свиток ванильных дамочек, на двух он даже женился и наслаждался с ними ежедневным миссионерским сексом, одобренным «Нью-Йорк таймс» и «Атлантик» (нет ничего более ханжеского, чем скромные либеральные издания). При этом Джил оставался супергероем-извращенцем. Кроткий Кларк Кент при свете дня, ночью он превращался в летучую мышь и начинал жонглировать чужими жизнями, не испытывая ни малейших угрызений совести. Все свои эротические манипуляции он воспринимал с эмоциональностью золотистого ретривера, то есть вообще никак.