Чтение онлайн

Но, может быть, связи с Курбским – это тоже только предлог? В свете того, о чем говорилось выше – о тенденции к полной смене правящего слоя, – это, как представляется, весьма вероятно. Кстати, Сарыхозин – фамилия тюркская. Что это – начало конфликта между самими ордынцами? Или Сарыхозин – потомок более ранних выходцев из Орды, которые бежали в Москву, вероятно, в том числе и потому, что не хотели «очингисханиваться»?

Помимо бояр, дворян и их челяди, бежали горожане, зажиточные крестьяне. Бежали целыми семьями, целыми ватагами… [341] Это и неудивительно с учетом того, что, по подсчетам С. Б. Веселовского, на каждого репрессированного боярина приходилось три-четыре служилых дворянина, а на каждого дворянина – не менее десятка простолюдинов [342] . И это, очевидно, в разгар опричного террора, когда родовитое боярство уничтожалось наиболее интенсивно; в более поздний период правления Грозного, очевидно, соотношение было еще менее благоприятным для «простого народа». Бежал и первый московский книгопечатник Иван Федоров, и тоже в Литву. Но о Федорове чуть ниже.

Пока же отметим, что, таким образом, Россия из страны, в которую бегут, превратилась в страну, из которой бегут. И теперь, в отличие от времен Ивана III, Москва Ивана Грозного объявляет беглецов «изменниками», а по адресу их потенциальных «укрывателей» (подразумеваются в первую очередь Польша и Литва) мечутся громы и молнии: «во всей Вселенной кто беглеца приймает, тот вместе с ним неправ живет». Литовский же король отвечает: «Таковых людей, которые отчизны оставляли от зневоленья и кровопролитья горла свои уносят, пожалеть надо, а не выдавать тирану, последнее недостойно христианского государя» [343] .

Стороны не просто поменялись ролями по сравнению с тем, что было еще совсем недавно. При Иване III литовский государь не проклинал московского князя – «кто беглеца приймает, тот вместе с ним неправ живет». А тот, в свою очередь, не сотрясал воздух обвинениями литовского собрата в тирании, а просто отвечал, что Астафий Дашкович – не «здрадец» и не «беглый раб», а «метной человек», который переехал в Москву «по старине», как всегда было принято.

Вполне по-европейски. Как раз примерно в те же годы португальский офицер, отставной капитан флота Фернао де Магельянеш, вошедший в историю под именем Фернандо Магеллана, перешел на испанскую службу и предложил королю Испании план плавания в Индию вокруг Южной Америки (что в итоге привело к первому кругосветному путешествию). Португальский король, понятное дело, требует от Магеллана вернуться, а от испанского монарха – поспособствовать этому; оба отказываются, но взаимных громких обвинений в «тиранстве» и «неправедном укрывательстве» мы не видим [344] .

Теперь же между Иваном Грозным и польско-литовским королем мы видим явно идеологическое противостояние: европейская свобода против «ордынской» тирании, «порядок» (в деспотическом понимании) против «беспорядка»… И массовое бегство православных подданных от тирана происходило при том, что, как мы уже говорили, как раз в это время в Литве (с 1569 г. объединившейся с Польшей в Речь Посполитую) усилилось притеснение православных.

Но тем, кто не бежал в Литву, едва ли было лучше. И отнюдь не только (и не столько) из-за репрессий. Материалы писцовых книг позволяют сделать вывод, что с конца 1560-х гг. начался кризис сельского хозяйства, что и неудивительно, если учесть, например, что в 1560-х гг. налоги и подати выросли в 4–6 раз. В 1568–1569 гг. страну постиг неурожай, и хлеб подорожал в 5—10 раз. Голодная смерть косила население. В дни опричного погрома в Новгороде по ночам крали тела убитых и ели или солили в бочках. В Твери в 1570 г., по Р. Г. Скрынникову, от голода погибло втрое больше людей, чем от опричного погрома.

О погроме Новгорода и Твери речь впереди, а пока спросим: стоит ли видеть причину этого сельскохозяйственного кризиса только в Опричнине или только в неурожаях? В конце концов, нечто подобное опричному террору в те годы имело место и во многих странах Запада (например, Варфоломеевская ночь или террор испанцев в Нидерландах; К. Валишевский сравнивает новгородскую резню с резней, веком ранее – в 1468 г. – устроенной Карлом Смелым в Льеже или чуть позже Людовиком XI в Аррасе) [345] . А уж неурожай в те времена – обычное дело.

Историк И. Л. Перельман видит причину голода в затянувшейся Ливонской войне. Этот тезис в более развернутой форме повторяет и К. Валишевский: мол, в истории русского крестьянства XVI в. намечаются два кризисных явления – быстрое исчезновение крестьян-собственников и внезапное обеднение всего вообще крестьянского населения, почему и пришлось крестьянам отказаться от свободы, чтобы не умереть с голоду. Объяснение того, почему же на крестьянство свалились две упомянутые напасти – «исчезновение крестьян-собственников и внезапное обеднение всего вообще крестьянского населения», – дается стереотипное: рост военных расходов [346] . В. Куковенко опровергает подобные объяснения тем, что, например, затяжная (с 1545 г.) война с Казанским и Астраханским ханствами не привела к аналогичным результатам, продолжался подъем экономики (об этом мы уже говорили). Сам Куковенко объясняет кризис грабежом деревни со стороны опричников [347] , что, на наш взгляд, правильно. По крайней мере, А. Л. Янов приходит к аналогичным выводам.

То есть дело все-таки в опричниках, только не в погромах, а в изменении всей хозяйственно-экономической политики государства после 1560 г. В самом деле, в составлявшем тогда основу экономики сельском хозяйстве политика Ивана Грозного привела к искоренению наследственного боярско-дворянского землевладения и замене его передачей земли во временное пользование за службу. Дж. Флетчер писал: вместо вотчин царь дал ссыльным поместья (выделено мною. – Д. В.), владение коими зависит от царского произвола. При этом целью отнятия вотчин было изгнать бояр из центра и лишить их влияния [348] . Но ведь речь шла не только о вотчинах опальных бояр. Перед началом Опричнины вотчины росли, крестьянское население в них увеличивалось, а вместе с тем увеличивалась и независимость их хозяев. К. Валишевский пишет: «Вытеснялись удельные князья и вотчины и укреплялись самодержавный царь и поместная система… здесь вся история Опричнины» [349] .

Нет, не вся! Вытеснялась (мягко говоря) и независимость третьего сословия. Тот же Валишевский пишет, что реформа самоуправления была более эффективна в северных уездах, чем в южных, поскольку население там было «промышленное» (применительно к тем временам правильнее сказать: торгово-ремесленно-мануфактурное. – Д. В.) и более сплоченное. Но и «развитие общин скоро приостановилось: петля крепостного права душила их». К концу столетия губные старосты превратились в простых чиновников, назначавшихся правительством [350] .

Вот тут-то и зарыта собака: ограничение власти удельных князьков при Опричнине, в отличие от Запада, шло не на пользу третьему сословию, а во вред. Особенно во вред крестьянам. Естественно было временщикам, не озабоченным дальнейшей судьбой поместий, стремиться ограбить их побольше, пока не отобрали. Даже Н. П. Кончаловская, писавшая свою историю Москвы для детей в стихах «Наша древняя столица» еще в сталинские годы, когда Ивана Грозного и Опричнину полагалось хвалить, вынуждена была признать, что «нес мужик (помещику-опричнику. – Д. В.) в короткий срок/То, что боярину он мог/ Отдать в десятилетье».

Особенные насилия творились над крестьянами, жившими на землях опальных владельцев, – их очень скоро приводили в такое состояние, как будто неприятель побывал здесь [351] . А может быть, и не «как будто», а на самом деле? Об «ордынском» характере Опричнины уже говорилось и еще гораздо подробнее будет сказано. Пока отметим еще, что до Опричнины с крестьян взимались фиксированные налоги «по старине, как и раньше помещикам давали» [352] , что вполне соответствовало европейскому принципу «обычай выше сеньора», что означает: нельзя брать больше, чем обычаем положено.

Отсюда и печальные итоги, попросту разорение – к концу царствования Ивана Грозного во многих центральных и северных уездах пустовало по 90–95% дворов! [353] Но о разорении мы тоже еще поговорим подробно, пока же отметим факт закрепощения крестьян (об этом тоже подробный разговор впереди).

И еще. На просьбу Ивана Висковатого «не казнить столько, а то воевать некому будет», царь ответил, что он скорее согласится уступить ему (внешнему врагу. – Д. В.) в чем-либо важном, чем стать посмешищем для всех моих холопов» [354] . Т. е. внутренний враг опаснее внешнего! Протест против Опричнины со стороны высших приказных чинов в лице Висковатого напугал царя, что вскоре стало причиной обвинения в измене. Так, в 1569 г. Висковатый подкупил одного турецкого пашу с целью сорвать поход турок на Астрахань, теперь же его обвинили в измене и в том, что он «подбивал турок идти на Казань и Астрахань» [355] . Позднее его вместе с Фуниковым и А. Басмановым обвинили в стремлении предаться Литве вместе с Новгородом и посадить на трон Владимира Старицкого [356] .