Чтение онлайн

В 1775 г. Екатерина II отменяет пытки, но – для «русских европейцев»; а помещики в своих имениях продолжают пытать крестьян, поскольку они – «туземцы» [1017] ; Салтычиха – самая знаменитая, но отнюдь не единственная; о подавляющем большинстве таких дел мы до сих пор не знаем. А. И. Герцен пишет (о середине 1830-хгг.): «Чтобы знать, что такое русские тюрьмы, русский суд и полиция, для этого надо быть мужиком, дворовым, мастеровым или мещанином (короче, «русским туземцем». – Д. В.)… Их («русских европейцев», даже репрессируемых за крамольную деятельность против власти, что при Николае I вообще делалось достаточно свирепо. – Д. В.) судьба не идет ни в какое сравнение с судьбою бедных бородачей» [1018] . А отдельные случаи пыток имели место и в конце XIX в.: так, в 1894 г. по обвинению в совершении языческого жертвоприношения (был найден расчлененный труп) арестовали 11 крестьян-удмуртов. Так вот, обвиняемых били и пытали, заставляя сознаться («Мултанское дело») [1019] .

В 1785 г. Екатерина II дарует Жалованные грамоты дворянству и городам, которые гарантируют неприкосновенность собственности, дворянам – право избирать предводителей дворянства, судебных заседателей, капитан-исправников (уездных начальников). Но вот крестьяне ничего подобного не получают. Есть сведения, что Екатерина собиралась дать такую же грамоту и крестьянам, но… передумала. Дм. Володихин считает, что российское дворянство погубили права и вольности, дарованные Екатериной [1020] , однако скорее уж проблема была в том, что аналогичные права и вольности не даровали крестьянам…

Для «русских европейцев» монарх был примерно тем же, чем для просто европейцев; для русских же «туземцев» царь был равен Богу. Или как минимум святым: изображения царя делались так же, как изображения святых на иконах [1021] . При этом примеры такого обожествления монарха имеют место либо в «опричной» Московии 1565–1610 гг., либо начиная с эпохи Петра I [1022] . Иван III и Василий III ни о чем подобном и не мечтали. Первые Романовы – тем более. В XVII в. шагов по обожествлению монарха не было. Более того, Церковь получила большую самостоятельность, обретя патриаршество (1589). При этом, если до Смуты преемники Ивана Грозного смещали патриархов почти так же, как он сам митрополитов (так, Лжедмитрий I волевым решением сместил «прогодуновского» Иова, Василий Шуйский, в свою очередь, снял Лжедмитриева ставленника Игнатия и т. д.), то Алексей Михайлович восемь лет не мог сместить Никона, пока все остальные православные патриархи не дали согласие [1023] .

А вот при Петре Церковь самостоятельности лишили. И сразу обожествление монарха возобновляется. Так, появление на какой-то ассамблее Петра Ф. Прокопович встретил пением псалма «Се Жених грядет во полунощи», относящегося к Христу. В «Службе благодарственной о… победе под Полтавою» (автор – тот же Прокопович) Петр прямо называется Христом, его сподвижники – апостолами, а Мазепа – Иудой [1024] .

При Николае I, который тоже предпринимал попытку реставрировать «опричные» порядки, хотя и не в такой степени, как Петр, имела место попытка распространить обожествление монарха и на «русских европейцев». Известно, что все прихожане должны целовать руку священника; но Николай попытался восстановить старомосковский (времен 1560–1610 гг.) порядок, когда, напротив, священник целует руку монарха (даже в Византии этого не было) [1025] . Правда, при Николае I это выглядело уже курьезом. Но – для «русских европейцев». «Туземцам» это показалось бы нормальным. И в 1917–1918 гг. Поместный собор РПЦ, восстановивший патриаршество, констатировал, что «для императорского периода (выделено мною. – Д. В.) надо говорить не о Православии, но о цареславии» [1026] . Добавлю: в сознании «русских туземцев».

Понятно, прогресс касался и «туземцев»… в той мере, в какой они постепенно переходили в «европейцы». Если в конце XVIII в. последние составляли 1,2–1,5% населения страны, то в начале XX в. – 3–4% [1027] . Это – «старые русские европейцы». Но появлялись и «новые». В первую очередь, речь идет о рабочих, которые выходили в основном из тех же крестьян. Рабочий на Кровавое воскресенье ответил не «туземными» рассуждениями о том, что «доброго царя опять обманули злые бояре», но – устами священника Гапона – вполне по-европейски: «Нету нас больше царя!» Не выполняешь свои обязанности – пошел вон! Народ имеет право на восстание! А. Буровский считает, что это была реакция «русских туземцев» на расправу со стороны «русских европейцев» [1028] , однако рабочие-то уже, как он сам признает, «туземцами» не были. Последние – в основном крестьяне – и после 9 января оставались монархистами.

При Николае II началась и европеизация крестьянства. От 15 до 25% (по разным данным) крестьян, вышедших из общины за годы Столыпинской реформы (1906–1917), – это много, с учетом того что 200 лет община поддерживалась искусственно. И это тоже были «народные русские европейцы» [1029] . Они еще были меньшинством населения. Но и остальные, пока не вышедшие из общины крестьяне начали европеизироваться. В первую очередь заработала мощная система народного просвещения. Так, по переписи населения 1920 г., 86% подростков от 12 до 16 лет были грамотны [1030] .

Очевидно, что «русские туземцы» должны были полностью исчезнуть в ближайшие полвека, и они действительно практически исчезли в 1960—1970-х гг. [1031] Проблема лишь в том, что произошло это уже при тоталитарном коммунистическом режиме, который снова надолго отодвинул формирование в России демократического общества. Большевики победили по многим причинам (например, из-за опоздания двух последних монархов с проведением жизненно важных реформ – аграрной и конституционной), не столько из-за этого, сколько потому, что дали всход семена, посеянные ранее. Речь идет о том, что было заложено еще со времен Опричнины, многие проявления которой мы видим и при Сталине. Не в последнюю очередь – потому, что русские были расколоты на два народа (предпосылки этого петровского «нововведения», как мы видели, тоже заложил Иван Грозный), в результате чего, например, в годы Гражданской войны «зеленые» (крестьянские повстанческие отряды, боровшиеся с политикой «военного коммунизма») не желали координировать свои действия с «белыми», поскольку видели в них «русских европейцев», столь же враждебных им, как и большевики (которыми тоже руководили «русские европейцы» – интеллигенты) [1032] . Но то, что происходило после 1917 г., – это уже другая история…

Подведем итоги.

Царствование Ивана Грозного действительно было очень важным, «судьбоносным» для нашей истории. Вот что писал А. Г. Дугин: «XVI век – это катастрофа для Руси, раскол. В событиях XVI века евразийцы видят главный источник разделения народа на элиту и массы. Элита… пошла по западному пути. Массы остались евразийскими… Красные и белые возникли еще за 200 лет до революции» [1033] .

Очевидно, по крайней мере для того, кто знаком со взглядами Дугина, что XVI век – это оговорка, он имел в виду, конечно, век XVIII (и слова «за 200 лет до революции» это подтверждают). Однако воистину это – оговорка «по Фрейду», причем дважды повторенная. Только вот массы оставались европейскими, хотя при этом и традиционно-евразийскими (мы уже видели, что одно другому не противоречит), а вот европейскую (и в то же время исконно-евразийскую, сформировавшуюся еще при Владимире Мономахе) элиту в XVI в. по крайней мере попытались вырубить под корень и заменить «очингисханенной».

И то, что не удалось Батыю и его преемникам в XIII столетии – свернуть Россию-Евразию с европейского пути развития, то удалось Ивану Грозному с помощью «Новой Золотой Орды» в столетии XVI. Правда, ненадолго – в силу изменившихся исторических обстоятельств «Новая Орда» быстро потерпела поражение и прекратила свое существование.

При этом не выдерживает критики версия, что Опричнина (вместе с вызванным ею поворотом «от Мономаха к Чингисхану») стала суровой, но необходимой мерой для решения насущных задач, стоявших перед страной. Мы видели, что реальные национальные задачи были решены в «либеральный» период царствования Грозного либо были бы решены, продолжись «либеральные» реформы и после 1560 г. Опричнина же потребовалась для решения других задач, не имевших отношения к национальным интересам страны.

Подобно пушкинской старухе из сказки, Иван Грозный не удовлетворился ни добротной крестьянской избой «со светелкой, с кирпичною беленою трубою, с дубовыми тесовыми вороты» (то есть уже созданной им самим Россией в границах, близких к нынешним, с Казанью и Астраханью, а также с Западной Сибирью), ни усадьбой столбовой дворянки (то есть полномасштабной евразийской интеграцией с Великим княжеством Литовским на западе, Крымом на юге и казахскими степями на востоке; а там с Божьей помощью и за Ливонию взяться можно было, если уж она была так нужна).