Чтение онлайн

Шорохов начал перечитывать, чтобы лучше уразуметь, в чем главный смысл этого послания: «…уже видны блистающие главы древних храмов Первопрестольной…» Рейд сворачивается в улитку, а в Новочеркасске по-прежнему считают, что корпус все ближе к Москве? Или во всяком случае подтверждают, что захват красной столицы в самом деле являлся целью мамонтовского похода? Он положил листок на стол.

— Вот что еще, господа, — с деланной бодростью продолжал Калиновский, — думаю, вам это приятно узнать. Сегодня в полдень состоялось торжество. Командиру корпуса был вручен адрес от английских офицеров, прикомандированных к Донской армии. Жаль, что вы не смогли присутствовать. Разрешите ознакомить?

Он взял со стола другой листок.

— Просим, — сказал Мануков. Калиновский надел пенсне:

— Английские офицеры, прикомандированные к Донской армии, пшют вам свои поздравления по поводу блестящих успехов от имени английской миссии и английской армии, представителями которых они имеют высокую честь быть в России. Ваши подвиги войдут в историю и явятся предметом зависти для каждого офицера любого рода оружия любой армии. Майор Вильямсон.

— Вильямсон! — Михаил Михайлович привстал и похлопал себя по коленям. — Смотрите, пожалуйста! И что же, он и сам сейчас здесь, в этих Грязях?

Калиновский пропустил его вопрос мимо ушей.

— Командир корпуса ответил на этот адрес: «Уважаемые союзники, доблестные офицеры лучшей армии в мире. Я получил ваше лестное для меня и моей конницы приветствие, горжусь вниманием, которое вы мне оказываете, и ваши заботы о том, чтобы поддерживать людей, борющихся задело правды, дали себя чувствовать во время нашего похода и боев. Опираясь на могучую силу артиллерии и прекрасные английские пушки, мы проходили там, где, казалось, нет дороги. Казаки, офицеры ия шлем дружеский привет, усердно благодарим за оказываемую нашей армии поддержку и верим в то, что правое дело, за которое мы боремся, не может быть оставлено без поддержки благородной нацией джентльменов-англичан. Да здравствует несокрушимая британская армия, да здравствуют наши благородные союзники. Генерал Мамонтов».

«Мануков и Михаил Михайлович — английские агенты. Теперь это окончательно установлено, — подумал Шорохов. — Но что произошло с полковником? В усадьбе был толково рассуждающий человек…»

— Где все же сейчас майор Вильямсон? — снова спросил Михаил Михайлович. — Взять бы его за носишко да выставить на ветришко-дождишко. Право, есть за что. Он даже не будет противиться. Так где он? Идет с вашим корпусом?

— Его здесь и не было, — ответил Калиновский. — Адрес, как и послание епископа, вчера доставили летчики. И сегодня уже отбыли в Новочеркасск.

— Ах, летчики! — не унимался Михаил Михайлович. — Сам же он протирает штаны в будуарах донских красавиц? Пользуется тем, что в нынешние времена не только в темноте все кошки — сэры?

Калиновский усмехнулся. Злая речь Михаила Михайловича была ему приятна.

— И смею сообщить, с этим аэропланом отправлена в Новочеркасск партия писем. Бог даст, многие из них завтра появятся на страницах «Донских областных ведомостей». Если не возражаете, могу познакомить с копиями.

Шорохов разгадал тактику Калиновского: боится каких-либо вопросов с их стороны и потому столько говорит.

— Валяйте, — махнул рукой Михаил Михайлович.

— «Вот уже почти месяц как мы путешествуем в тылу красных, — вслух стал читать Калиновский. — Гуляем по тылам, разрушаем все, что попадется. Занимаем Тамбов, Козлов, Лебедянь, Елец, Грязи. Чувствуем себя господами положения — идем куда хотим. Добыча: огромные интендантские склады на миллионную армию, сахара, чая по нескольку сот тысяч пудов, мануфактура и прочее. Население везде встречает очень радушно. Немало истребили жидов и прочей нечисти».

Калиновский взял со стола новый листок и продолжал:

— «Пишу из глубокого тыла большевистского, где мы находимся уже месяц. В походе серьезные бои были только при прорыве фронта, а с тех пор уже около месяца шатаемся по тылам, не встречая нигде серьезного сопротивления и всюду восторженно встречаемые населением. В городе Козлове все жители и рабочие заводов высыпали на улицу, и все время, пока проходили войска, раздавалось несмолкаемое „ура!“, колокольный звон, народ бежал за нами по улицам. Красноармейцы всюду сдаются. Их отпускаем по домам, а часть их добровольно присоединяется к нам. Из них образована довольно внушительная своей численностью пехота. В Тамбове, в Козлове и Ельце оказались склады, не поддающиеся никакому учету. Все это нами частично уничтожено, частью роздано населению. Я не мог понять, почему при таких запасах Красная Армия и советское население так плохо снабжаются сахаром. Например, во всех складах его сотни тысяч пудов, так что даже противно стало на него смотреть… В тылу, — продолжал читать Калиновский, — мы так испортили железные дороги, что их надо починять два месяца, а богатые склады, уничтоженные нами, восстановить невозможно».

Мануков встал:

— Вам не кажется, что мы напрасно теряем время? Вы узнавали? Что Константин Константинович?.. Документы, с которыми вы нас знакомите, интересны; понимаю, как непросто было вам их организовать в условиях фронта, но право же…

Калиновский взглянул на часы: — Пойдемте.

Гулкие пустынные помещения привели их к залу для пассажиров. Двери его распахнулись. Шорохов увидел Мамонтова. Как и тогда, у козловской гостиницы, на нем была синяя шинель, брюки с широкими лампасами. Сцепив за спиной руки, он стоял, глядя в окно.

Они приехали и в самом деле очень не вовремя. Утром произошла бурная сцена. Отсветы ее легли на весь этот день.

Мамонтовцы вступили в Грязи накануне, около четырех часов дня. И всего через пятнадцать минут после их прихода там же приземлился самолет. Бравый щеголь штабс-капитан Витте и прапорщик Баранов, вылетев со станции Миллерово и проведя в воздухе около шести часов, из-за сильного встречного ветра и необходимости доливать в баки своего «Сопвича» горючее, сделав на этом пути пять посадок, причем три из них в красном тылу и, значит, очень рискованных, доставили пакет из штаба Донской армии. Подвиг? Бесспорно, особенно если учесть, что весь-то полетный ресурс военного самолета тех лет составлял в среднем всего двадцать часов. Однако, когда вскрыли пакет, Калиновский схватился за голову. Немедленно требовался не только отчет за все время рейда, но ставились прямые вопросы:

Почему в нарушение приказа штаба Донской армии корпус, прорвав фронт, не нанес удара по тылам Лискинской группы войск красных, а углубился на север, и потому лишь в самой незначительной мере помешал войскам краскомов Шорина и Селивачева продолжать наступление, начатое ими 14 августа?

Где в настоящее время расположены части корпуса?

Какие города, территории они занимают?

Каковы общие потери?

Что является целью дальнейших боевых действий?

К утру донесение было готово. Калиновский вместе с Поповым — один он пойти не решился — вручили его Мамонтову.

Прочитав, тот спросил презрительно:

— Простите, но вы со мной или против меня?

— Я не с вами и не против вас, — с достоинством ответил Калиновский. — Я с военной истиной.

— Она разве бывает?

— Для питомцев Академии Генерального штаба — бесспорно.

— Но позвольте! Что же вы пишете? «Прорыв фронта только с боевым обозом был осуществлен по единолично принятому командиром корпуса решению… Командир корпуса приказал избрать тамбовское направление… По предложению командира корпуса было предпринято разделение корпуса на две колонны с движением их по расходящимся направлениям..» К тому же указываете потери! Бешеные! Чуть не половина состава!.. Да вы отдаете себе отчет, что, получив такое донесение, штабу Донской армии ничего другого не остается, как немедленно отставить меня от командования и отдать под суд. Ведь для них все это будут не единственно правильные в конкретной обстановке оперативные решения, а командирский произвол, прямое невыполнение приказов вышестоящего командования… За все время рейда первый случай, когда у нас запрашивают отчетное донесение, и вы изволите такое писать? У меня совершенно иные по всем этим вопросам суждения: решения принимались наиболее верные и с предварительным обсуждением по установленной форме, урон врагу нанесен невосполнимый, военная добыча огромна, потери за весь поход совершенно ничтожны — ну, скажем, десять человек убито и пятьдесят ранено. Вы сомневаетесь? Но включите в общую численность корпуса тысячи мобилизованных ездовых, и вы получите ту же величину, что была в начале похода.