Чтение онлайн

Калиновский беспомощно оглянулся на Попова. Тот стоял с равнодушным видом.

— Но тогда, — Калиновский нашел решение, — тогда я пошлю это донесение как особое мнение. По статуту такая ситуация предусмотрена.

Мамонтов, прищурясь, смотрел на него.

— В противном случае я перестану себя уважать, — закончил Калиновский.

— А я тогда… Я тогда застрелюсь, — просто, даже как-то очень спокойно, проговорил Мамонтов. — Слово боевого офицера. Я понимаю. Вы убеждены, что уже все потеряно, и заранее себя выгораживаете. Но нет же! У нас на пути Воронеж, и сам по себе захват только одного этого города ударом с тыла будет огромной победой. Уверен: решающей для судеб войны. И вашей паршивой чистоплюйской бумажкой вы лишите этой победы меня и, что гораздо важнее, лишите победы наш славный Дон… Ну хорошо. Меня отставят от командования. Но назначат-то на мое место кого-нибудь из вас двоих. Кого же еще и назначить? И вы полагаете, что лучше моего справитесь с захватом

Воронежа? — Мамонтов рывком выхватил из кобуры на поясе изящный бельгийский браунинг, странно маленький для его широкой ладони. — 3-застрелюсь! — простонал он. — В ту ж-же минуту. В-выбирайте: Воронеж в руках Донской армии, слава, трофеи, вечная благодарность потомков или эта ваша паскудная бумажка и… и моя смерть! Мое убийство вашими собственными руками!..

Так начался этот день.

И ведь только-только Мамонтов настоял на своем, только наконец успокоился, как ему доложили о прибытии Манукова!

Он немедленно вызвал Родионова:

— Игнатий Михайлович! Вы обещали, что этот господин больше не будет путаться у меня под ногами. В чем дело?

Родионов перед этим не спал двое суток. В кабинете Мамонтова потому и не стал садиться, чтобы ненароком не заснуть. Даже говорить и то ему было трудно! В ответ он лишь развел руками. Мол, что поделать: так вышло. Но Мамонтов по-прежнему требовательно смотрел на него, и потому пришлось пояснить:

— Исчез. Где болтался четыре дня, неизвестно. Есть данные, что помимо нашей службы вокруг него есть еще какая-то.

Он не стал добавлять, что подставленный им Манукову психически ненормальный бывший каторжник полоснул не по тому горлу.

Мамонтов, впрочем, не поинтересовался какими-либо деталями, сказал только:

— Так разрешите больше не напоминать вам, что суждения этого господина и впредь крайне для нас нежелательны. Сколько повторять? Их не должно быть. Вы меня поняли?

Коротко кивнув, Родионов вышел.

Дверь позади Шорохова и его спутников закрылась. Мамонтов медленно повернулся от окна, произнес без улыбки:

— Рад приветствовать.

Мануков и Михаил Михайлович подошли к нему; бодро смеясь, заговорили на языке, непонятном Шорохову, но в то же время и не по-английски. Это он сразу уловил. На него они не обращали внимания. Но он в этом сейчас и не нуждался. Стоял за спиной Манукова, делал вид, что все происходящее его никак не затрагивает.

— Зачем же так, — по-русски сказал Мамонтов. — Сегодня утром мною отправлено Донскому правительству донесение. Вот его текст: «Наши дела идут блестяще, без потерь для себя. Разгромили все тылы и советы. Советская армия разбегается, оставшись без комиссаров и патронов. Сам Троцкий еле выскочил из рук казаков, потеряв свой поезд и своего постоянного спутника — любимую собаку. Больных среди казаков и офицеров нет, все веселы, бодры и уверены в скором окончании войны. Шлем привет, везем родным и друзьям богатые подарки. Войсковой казне — шестьдесят миллионов рублей, на украшение церквей — дорогие иконы и утварь. Ждем в свои ряды отставших по разным причинам, чтобы проявить всю казачью мощь, вихрем влететь в Москву и выгнать оттуда врагов русского народа. Да здравствует могучий Дон! Да здравствует Донское казачество!» Вот вам и полная картина.

— Но, значит, — проговорил Михаил Михайлович, — из этих… м-м… Грязей вы… э-э… поворачиваете на север.

Лицо Мамонтова побагровело. Медленно, снизу вверх, он оглядел тощую фигуру Михаила Михайловича. Тот продолжал:

— А как еще прикажете понимать это славное «вихрем влететь в Москву»?

Мамонтов покачал головой:

— Насколько же вы нетерпеливы, господа! Я разгромил в Козлове штаб Южного фронта большевиков, в Ельце — его базы снабжения, сорвал наступление армий краскомов Шорина и Селивачева, по-прежнему угрожаю красной столице. Этого мало?

— Мало, — с самой приятной из своих улыбок вступил в разговор Мануков. — Мало, ибо штаб Южного фронта выехал из Козлова еще до вашего прихода туда, армии краскомов, о которых вы говорите, в наступление перешли. Наконец, о какой угрозе советской столице может сейчас идти речь? Московские газеты вашему рейду уделили всего три кратких упоминания. И стоит ли больше? Из Тамбова с вами ушло девяносто человек, из Козлова — семьдесят, из Ельца — сорок. Наитревожнейший показатель! В нем все, в том числе и оценка чисто военной стороны дела. Тем не менее вы продолжаете считать положение корпуса блестящим?.. Две недели назад начальник вашего штаба утверждал, что для прочных успехов донским дивизиям недостает лишь вооружения. Сегодня он этого не говорит. Да кто теперь и поверит таким заявлениям, если только под Тамбовом и Ельцом вами взорваны богатейшие артиллерийские парки. Они были лишними? Не сумели использовать? Ну а то снаряжение, которое будет вам впредь поставляться, сумеете? Где доказательства? Верят не словам. Верят фактам… Ну а общее направление рейда? Весь его ход? Рейд опрокидывается! Это, надеюсь, вам очевидно?

— Направление движения корпуса определяется не противником, — упрямо проговорил Мамонтов. — Не-ет… Это величайшее заблуждение. В чистом поле цепочка окопов никогда не сможет остановить конницу. Краскомы делают ставку на это, и, если желаете знать, тут их главный тактический просчет. Повторяю: направление рейда выбираем только мы, и если сейчас происходит некоторое удаление от Москвы, то лишь для того, чтобы замкнуть кольцо вокруг территории, охваченной рейдом, окончательно утвердить на всем ее пространстве желанную народу власть. Не-ет!

Михаил Михайлович насмешливо поклонился:

— И действительно, как вы утверждаете в сообщении Донскому правительству, корпус не понес потерь? Так уж все до единого веселы, бодры?

— Каких потерь? — во всю мощь голоса загремел Мамонтов. — О чем изволите говорить? За все дни рейда потери, слава богу, составили десять человек убитыми и пятьдесят ранеными. Мною так и указано в сегодняшнем донесении. И позволю себе заметить, оно подписано и начальником моего штаба. Да! Да! Да! И притом миллионы благодарных мужиков благословляют нас. И стотысячная армия распущенных нами по домам красных солдат, уже распространивших по всей России весть, что казаки Мамонтова несут не произвол и насилие, а право и справедливость, тоже нас благословляют. Вам же, господа, все мало и мало. Какая неблагодарность! Перечеркивание подвигов, совершенных за время рейда, и всего того, что еще предстоит. А предстоит многое! Исчерпаны далеко не все средства политического воздействия на русское общество, которыми я намерен воспользоваться… И наконец, того, что я завтра буду в Воронеже, вам тоже мало?

Он оборвал свою речь. В зал вошло полдюжины офицеров в шинелях, при шашках. Один из них что-то негромко сказал Мамонтову. Тот резко повернулся и быстро покинул зал. Офицеры поспешили за ним. Шорохов, Мануков и Михаил Михайлович остались одни.

— Конечно, казаки, как люди святые, живыми уходят на небо, — после некоторого молчания проговорил Михаил Михайлович. — Считать это воинскими потерями воистину грех. Зря, что ли, нам явили послание епископа?

— Но даже ангелы не должны врать союзнику, — в тон ему добавил Мануков. — А в каждом слове тут была беспардонная ложь.

— Если бы только союзнику, милашечки! Но и тем еще, кто имеет право приказывать. Разница! Теперь этому генералу отмываться и отмываться.

Тихие голоса, ровность тона… Шорохов знал: чем большая ярость душит этих господ, тем спокойней и тише они говорят. Насколько же сильно были они сейчас взбешены! Запомнить. Каждая мелочь имеет значение. Даже взрывы мамонтовского голоса: «Каких потерь? О чем изволите говорить?.. Да! Да! Да!» Как и Калиновский, Мамонтов тоже увиливал от разговора по существу. Что-то, бесспорно, следовало и из этого.