Чтение онлайн

Чувства мои всякий раз следовали одному и тому же алгоритму: неистовое влечение накапливалось за дни между свиданиями, достигая неистовой силы, вызывающей дрожь. Меня буквально трясло, когда я долго не виделся с ней. Я с нетерпением готов был затащить ее в любое укромное место, где можно было бы без помех изучить забытое за несколько дней тело. Мы не тратили времени на поцелуи.

Утолив страсть, усаживались на лестнице, либо на стволах поваленных деревьев, либо на траву, когда солнце успевало высушить ее.

У нас появились предпочтения. Мы шли, не сговариваясь, уже со знанием дела, и доходили до рощи… Около молодой березки, расположенной между болотом и посадкой, беседовали. Иногда читали. Мечтали. О том, что все наладится, когда я предприму хоть что-то…

Верила ли Настя в то, что я говорю? Во всяком случае, делала вид. Мы снимем квартиру, обустроимся на новом месте, где нас никто не знает. Это особенно важно — где нас никто не знает.

Иногда она не в себе. В такие минуты дает реалистическое описание будущего:

— Твоя мать найдет тебе невесту, ты женишься — и забудешь меня. Как в сказке. Все эти поездки в никуда — лишь самообман. Неужели ты не понимаешь?

Тогда я пристально смотрю в эти глаза, сливающиеся с молодыми березовыми листьями, а она скептически выдает:

— "Что вы на меня так смотрите, отец родной? На мне узоров нет".

Мы любим друг друга. Она — выражая протест против неустойчивого существования, я — нежелание отдавать ее кому бы то ни было.

Чем ближе лето, тем тяжелее уединиться в Кремле. Стайки молодых людей снуют там и тут. Вот и приходится изобретать что-то еще.

Мы заказали мясо, хороший кофе, вино.

Заказывали по отдельности, но с самого первого визита официантки, Настя начала вести себя примерно также, как вел себя Корнюшин в баре. Я сначала подумал, что мне кажется, но, вглядевшись в ее лицо, понял, что у нее начался "надрыв". Она вела себя так, будто я — жигало, причем в ее действиях, по-видимому, не было ничего неправильного, но чувствовалось, что она хочет унизить меня.

Я мог бы встать и уйти, но не был уверен, обстоит ли дело именно так. Может быть, мне кажется?

Во всем этом был какой-то ужасный диссонанс, который чертовски хотелось осмыслить. Чем дальше, тем с большим напряжением и беспокойством я ждал расчета. Во-первых, мне почему-то подумалось, что Настя может уйти, не расплатившись, а может уйти и без меня, не расплатившись. Маленькая месть. Во-вторых, она может дать мне сейчас деньги и попросить расплатиться. В этом случае, мои подозрения окажутся несостоятельными. Просто мираж. Или же она может расплатиться сама, продолжив игру в жигало. Но зачем? Из мести? Или это очередная ролевая игра? Я не понимал.

Когда саксофонист закончил композицию, зал начал рукоплескать. Настя первая вскочила с места. Я не встал. Напротив, воспользовался ситуацией, чтобы рассмотреть ее лицо. Оно выражало восторг, но не настоящий, а театральный. Настя также неожиданно села, достала зубочистку и начала ковырять ею в зубах. Я обратил внимание на отбитый кусочек верхней единицы, отбитый в том же месте, что и у меня.

— Что у тебя с зубом?

— С каким… зубом?

— Кусочек откололся.

— А, это? Как-нибудь сделаю.

Неожиданно для себя, я раздраженно добавляю:

— …это портит тебя.

Она даже не подняла глаз, продолжая спокойно чистить зубы.

Когда страсть Карениной к Вронскому стала проходить, Анна начала обращать внимание на появляющуюся лысину. Пустячок, казалось бы, но подмечено верно.

И неважно, что подлинный мотив — неприязнь к ней в связи с игрой в жигало. Важно, что первая ласточка уже пролетела.

— Пойдем?

— А десерт?

Я подозвал официантку. Она подошла, странно улыбаясь.

"Дура!"

Настя заказала мороженое.

Уже не спрашивая Настю, я подозвал девицу, желая попросить счет, но Настя меня опередила. Нарушая все правила этикета, она, торопясь, проговорила:

— Девушка, принесите, пожалуйста, счет, — и надула губки.

Это выглядит вульгарно.

Официантка принесла счет и в растерянности встала рядом со столом. Она не знала, кому его подать. Я с удовольствием наблюдаю за ее смущением.

Наконец, она все-таки решилась. Протянула счет мне, причем, лицо ее стало буквально пунцовым:

— Наверное, вам. Вы, все-таки, мужчина.

Я усмехнулся. Посмотрел на Настю. Настя внимательно изучала мое лицо. Я изучал изучающую. Она отвела глаза.

Я протянул счет Насте.

Она в сердцах пробормотала:

— Дура какая-то.

— Это ты ее смущаешь. Ты переставила роли. А официантка — девица неопытная, не знает, как себя вести.

— Пойдем, Кисыч.

В ее интонации сквозит усталость. Я помог ей одеться, чувствуя за спиной взгляд доведенной до замешательства официантки, перекинул плащ через руку и пошел к выходу.

Настя попросила постоять около туалета. Покараулить. Потому что дверь не закрывается.

Оказалось, что дверь закрывается.

Не дав Насте зайти в кабинку, я обнял ее и засосал. Одновременно поднял бордовую юбку, обнажив ноги в черных колготках и туфлях, всегда напоминавших старуху Шапокляк. Я овладел Настей стоя. Хотя каблуки были и невысокие, но мне пришлось встать на носки, отчего икры стали как ватные, а боль в натруженных мышцах, сводила с ума. Впрочем, это ускорило развязку. Мы кончили практически одновременно.

В дверь начали отчаянно молотить. Когда последняя судорога ее тела затихла, я зашел в кабинку, выбросил презерватив прямо в унитаз — маленькая месть за тот позор, что я пережил.

Настя зашла и закрылась. В этот момент в дверь опять начали молотить. Я засмеялся. Брюки я вымазал, хотя и был предельно осторожен. Я надел плащ, застегнулся, критично осмотрел себя в зеркале — никаких следов.

Чего нельзя было сказать о ней: раскрасневшееся лицо, губы, которые только что изведали поцелуй — казалось, на них все отпечаталось. Да и ноги явно подкашивались.