Чтение онлайн

Можете ли вы назвать имена людей, чьи статуи делят площадь с проектом Гормли? Это труднее, чем найти ответ на знаменитый вопрос об именах семи гномов или братьев Маркс. Могу ли сделать это я сам? Ну, разумеется (после изучения ряда источников). Это Генри Хейвлок, герой осады Лакхнау [90] , — он умер, не успев вернуться домой, от сильного расстройства желудка. Генерал Нейпир, человек, которого не любили при жизни, хотя куда меньше, чем его статую после смерти. Он захватил провинцию Синд и, возможно, никогда и не посылал апокрифическую телеграмму (со словом peccavi) [91] . Статуя Георга IV, авторства Чантри, она тут по завещанию; за ней бюсты первых морских лордов: Джеллико, Битти и Каннингэма. За ними, перед фасадом Национальной галереи, стоит статуя Якова II, худшего из наших королей, достаточно абсурдно облаченная в одежду Юлия Цезаря и созданная Гринлингом Гиббонсом. Рядом с ним можно увидеть скульптуру Джорджа Вашингтона, подаренную народу Британии штатом Вирджиния. Вашингтон поклялся, что никогда не ступит и шагу по британской земле, поэтому его ступни покоятся на импортированной, республиканской земле, присланной нам янки. К югу, на островке, лицом к Арке Адмиралтейства стоит лучшая статуя на площади, а то и во всем Лондоне, и уж точно лучшая конная статуя: Карл I работы Ле Сура. Он внимательно смотрит на Уайтхолл, где распрощался со своей головой [92] , Вестминстер и дальше на дворец [93] .

Никто и никогда не осмеливаться спросить, являются ли эти суровые бронзовые гранды произведениями искусства. Они стоят здесь для того, чтобы вдохновлять нас, пробуждать древний гражданский долг, гордость, самопожертвование и благодарность. Но самое главное, они стоят, чтобы указывать нам наше место в этом мире. Само собой — у подножия. И в этом как раз и заключается проблема появления живых людей на постаменте. Это — не место для живых. Они слишком малы. Монументы огромны, потому что именно с помощью размера мы демонстрируем наши достижения. Великие герои больше простых смертных, ибо они достигли большего. Люди, стоящие на пьедестале Гормли, выглядят еще менее значительными, чем есть на самом деле. Для начала их сложно разглядеть. Постамент отсекает из нашего поля зрения всю нижнюю половину их тел. Они не создают ощущения разнообразия и не говорят о благородстве обычного человека. Им не присущ и коммунистический героизм. Все то, что они делают, показывает нам, насколько мы все просты и обычны.

Искусство, которым пользуются победители арт-лотереи для демонстрации своего «я», наполнено неуклюжими клише. Люди, меняющие друг друга перед веб-камерой, неловко рассказывают о том, что считают важным, резко сворачивают с одной темы на другую, пользуются простейшими дихотомиями [94] или визуальными каламбурами. Кто-то уже отмечал, что этот процесс представляет собой нечто большее, чем еще одну разновидность реалити-шоу. Наверное, это неплохо, но если и есть тут достижение, то слишком скромное. Неиссякающий поток победителей лотереи доказывает, что искусство не создается случайно, его неспособны создать обычные люди — это удел личностей экстраординарных. Искусство — это не что-то, что вы видели раньше, это то, чего вы не могли себе прежде представить. И создать настоящее произведение искусства могут немногие. А мы, остальные, способны заниматься лишь стилизацией и плагиатом.

Женщина собирает стебли своих роз, и ее сменяет мужчина, который принимается читать Ветхий Завет. И без того небольшая толпа рассеивается прежде, чем он заканчивает первый стих. И это позволяет мне понять одну истину — не о Господе, а о постаменте. На самом деле это — не постамент, а кафедра, линия защиты и трибуна беззастенчивого агитпропа. Чтобы занять место на постаменте, надо сначала умереть. А для того, чтобы выйти на трибуну, достаточно пожаловаться на свою беду. Фактически, на Трафальгарскую площадь пришел Уголок ораторов [95] — примерно таким же образом заканчивалось большинство маршей последнего столетия.

Так что все эти действия — всего лишь пример неудачного плохого искусства. Ну а если говорить о самом Гормли, то это — неудачный акт хорошего искусства. С точки зрения искусства, это место станет хорошим, если на нем не будет ни одного человека. Пустой постамент со смешными, навязчиво заботливыми и уродливыми конструкциями сетки безопасности, постоянно пищащий погрузчик JCB, охрана в куртках со светоотражающими полосами, бытовка, в которой сидят телохранители, пиарщики и организаторы, — все это способно сказать так много об уязвимости нашего общества, о нашем навязчивом страхе перед опасностью, о постоянном беспокойстве о шансах и неудаче и желании защититься от всего окружающего. Мы боимся упасть со своего пьедестала и пораниться.

Человеку не нужно многого. Ни Хейвлоку, ни Непьеру не нужна сетка безопасности. Даже Карл I перед казнью попросил лишь вторую рубашку, чтобы не дрожать. Где-то там, на самом верху колонны, стоит Нельсон с одним глазом и одной рукой, и ему не нужны ни оценка рисков, ни ремень безопасности. Как всегда, Гормли смог создать нечто современное и важное — мемориал здоровью и безопасности.

Я хочу попросить вас сделать для меня одну вещь. Считайте, что это игра, тест или просто шутка. Пойдите на улицу и найдите старика, к которому ни вы, ни ваши соседи не имеют никакого отношения. Просто наугад — незнакомого старика, с такой, знаете, покрытой струпьями кожей. Неважно, какого он пола — для стариков это не имеет значения. У них его просто нет. Они — старики. Старость — это как третий пол: мальчики, девочки и… старики. Посмотрите на выбранного вами старика, подойдите к нему поближе. Не бойтесь — он не причинит вам вреда. Старики не заразные: они больше боятся вас, чем вы их. Итак, первый вопрос. Вы можете определить его возраст? Посмотрите внимательно на лицо, морщины, впалые щеки, хрупкие, разъеденные временем челюсти. Посчитайте архипелаги пятен на коже, оставленные временем, рассмотрите пучки волос редкой тонкой бороденки. Загляните в слезящиеся усталые глаза, на обвислые веки, которые похожи на истрепавшиеся занавески в спальне. Теперь определите его возраст. Назовите число, как если бы вы пытались угадать вес пирога или высоту башни. Дать правильный ответ куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Легко отличить шестнадцатилетнего человека от двадцатилетнего. И вы точно можете сказать, кому 21, а кому 28. Но, готов поспорить, вы не сможете определить, на каком десятке жизни находится человек в возрасте от 60 до 90. Не потому, что старики скрывают возраст. Вы не сможете этого сказать, потому что не смотрите на них. А не смотрите потому, что вам все равно. И правда, кого заботит, сколько лет старику? Старость — это конечный пункт назначения. После нее уже ничего не будет. Вообще ничего. Теперь еще одна просьба: посмотрите внимательно и скажите, что выдает в стариках старость? Почему, глядя на них, вы не думаете, что это молодой человек с потрепанным лицом, да еще с похмелья? Если вы не можете назвать возраст, то как определяете, что перед вами старик? Неужели вы думаете, что однажды утром этот человек проснулся и обнаружил, что вся его жизнь в прошлом, а впереди — только медицинский уход и социальная помощь? Старость — это не цифра. И не дата. Это просто отсутствие молодости, привлекательности, интересов, новых друзей, общества. Отсутствие веселости, теплоты, выбора, сюрпризов. Отсутствие жизни.

Существует проблема старости, и она очень серьезна. Если мы произвольно разрежем испеченный ко дню рождения торт на 65 частей, то получится, что 16 % населения — старики, а к 2031 году их будет уже 22 %. На стариков уходит более 40 % бюджета национального здравоохранения. Но проблема-то не в стариках. Она — в нас. Это ваша и моя проблема. Это наш общий отказ заботиться о стариках, жить с ними под одной крышей, просить их участвовать в нашей жизни. Старение — главная угроза для людей нашего возраста. Мы предпочитаем отправить стариков в никуда, в комнату ожидания, где их не видно и где они медленно сходят с ума. Конечно, мы не боимся стариков. Но боимся, что сами когда-то ими станем. Старики — это зомби, появляющиеся в финале вашего домашнего фильма ужасов.

Город Сент-Леонардс-он-Си был построен стариком. Джеймс Бертон купил большой кусок плодородной земли на побережье и заложил там новое поселение, которое быстро укрепило свои позиции как родовое гнездо знатных семей. Это собрание блестящих и чванных улиц, променад, муниципальные сады, где можно обсуждать общественные проблемы, стало конечным пунктом для ушедших в отставку государственных чиновников и военных, последним приютом для вдов инженеров и владельцев провинциальных торговых центров. Ревматичный и дорогой, он вскоре превратился в отражающийся в морской глади белый ряд оштукатуренных отелей и доходных домов, выстроенных на крутом берегу.

Жители приехали в город, чтобы играть в ужасный бридж и вызывающий усмешку крикет. Они образовывали престижные общества, устраивали танцы и выезды на шарабанах. Они заполнили свои комнаты медью из Бенареса, бирманским тиком, турецкими коврами и китайским фарфором. Они повесили в золоченых рамах виды южноафриканской Столовой Горы и фотографии давно умерших мальчиков в хаки, позабыв среди этих пыльных богатств о своих прожитых с достоинством жизнях.

С самого начала Сент-Леонардс был не слишком веселым, немного сумрачным, не отделимым от страниц писем, Консервативной партии и крематория. Но это была и награда, настоящий десерт, символ жизни в соответствии с высокими стандартами — от носовых платков до вычищенных до блеска ботинок. И если вам грозила старость, это было прекрасное место, чтобы ее провести здесь — в те времена, когда дожить до преклонных лет считалось достижением. Интересно, что сказали бы про нынешний город призраки бабушек, предпочитавших черно-белую гамму одежды.

Отливающий сталью Канал все еще несет свои воды, но улицы стали запущенными, а магазины закрыты или используются лишь для благотворительных целей. В пабе пылинки танцуют в свете лампы, горящей над головами мужчин в спортивных костюмах и с пожелтевшими глазами. Эти люди меряют время количеством использованных зубочисток. Ничего благородного в Сент-Леонардс больше нет. Как и остальная часть южного побережья, он давно стал никому не нужным, заброшенным, несостоятельным, местом, откуда бегут люди. Но стариков отсюда никто не увез. Они все еще здесь — это местное население, которое прячется от других. Средний возраст жителей этого города — один из самых больших в стране.